Сегодня заговорили зачем-то про роль мужчины на современной кухне. Я, суетливый и деспотичный кулинар, развил по обыкновению своему скороспелую теорию на этот счёт. Говорил горячо про то, что кухня стала центром современного дома. А так как современный дом смыслово пуст, то и кухня не балует. И современный мужчина обречённо возится на ней, как-то подклеивая треснутую роль свою в семейном мире. Все эти соусы, протертые овощи, ризотто… Крики обречённых на барже.
Иннокентий Сергеевич слушал меня внимательно. С таким же успехом я могу разговаривать с головой чучела медведя. Иннокентий такой вот собеседник, когда тверёзый.
– Как, ну вот как ты готовишь дома пищу?! – наседал я. – Как?!
Федюнин почесал ухо и произнёс:
– Дома я у себя часто готовлю пищу. Я готовлю её методом приноса в дом куска сырого мяса и молчания, которое все понимают. Так и батя мой готовил дома пищу, и дед так пищу готовил, и все остальные, кто там у меня был…
Вытирая руки о фартук с нарисованными ананасами, я сухо сглотнул.
Есть такое состояние, как уверяет меня Федюнин, когда вот, например, заходишь в Лондоне сорокашестилетним таким красавцем в Олд Гладстон клуб, юрист, эсквайр, прическа за двести фунтов. Запах кожи, старого одеколона, здоровых и красивых людей.
А просыпаешься в Тамбове, в передвижном дельфинарии, кем-то забытый. С сырой мойвой в карманах.
И самое страшное, что при этом всё-всё помнишь. С деталями.
И дельфины тебе улыбаются своими циркулярными пилами.
Так Иннокентий Сергеевич объясняет своё пристрастие к Сочи.
Упершись лбом в «смит», Федюнин прошептал сегодня в тренажёрном зале фразу, заставившую меня истошно орать на перекладине.
– Сколько у государства ни воруй, а своих денег не вернёшь! – сказал Иннокентий Сергеевич с терпкой горечью.
Вот тут я заухал по-марсиански на перекладине. А потом деловито расправил кожистые крылья, попрыгал на насесте и, шумно хлопая, полетел смотреть на женщин в йоге.
– Как ты будешь приучать детей к трудолюбию, Иннокентий? – спросил я, бессильно лежа в потёртом кресле у камина. – Молю, открой секрет! Ну, допустим, наколки твои с японскими цветными карпами мы замажем угольной пылью, допустим, я нанесу тебе декоративный удар совковой лопатой, а дело представим так, что кочегарили долгие годы на японцев… Потом к своим перебежали, запомнив карту укреплений. А дальше? Что дальше будем врать? Про трудолюбие и упорство?
Дети относятся к нам как к стене молчания. Была такая стеночка в переулочке в Эдо. Надо было ночью к ней подойти, шепнуть имя и положить в щель деньги. После этого, не оглядываясь, быстро шевелить сандалиями по средневековой ночи, зная, что заказ твой принят и будет исполнен.
Возможно, эту стену и возьмём как пример нашего трудолюбия и упорства? Понятно, что не убили никого, но сам принцип, сам принцип – наш, а, Кеш?! Актуальный такой принципок-то?
Сложи себе стеночку и жди, дитя моё.
Стоя на пороге отправления в путешествие, хлопая себя по карманам в залах ожидания, прокладывая себе путь тележками с багажом, любая экспедиция должна внезапно остановиться. Она обязана осмотреть свои ряды, проверить крепость обвязочных тросов на повозках, пересчитать утянутые брезентом ящики и определить в своих рядах предателя. Последнее крайне важно. Уверяю, что без определённого, полного сил и фантазий предателя экспедиция обречена на провал, грызню и попытки людоедства во льдах.
В любом сообществе исследователей обязан быть востроносенький наушник и доносчик, саботажник быть обязан, гадкий тип с топором у компаса, объект всеобщего презрения и ненависти. Идеально, чтобы его звали Эстебан. Но это неисполнимое счастье, конечно. Предатель Толик – норма, на которую можно согласиться почти без содраганий. Стукач Фёдор спорен, но сойдёт.
Но в любом случае без предателя не обойтись. О том свидетельствует многовековая практика великих географических открытий, высадок на острова, резни дымными тропическими ночами, основания городов и разграбления караванов.
Без предателя экспедиция обречена с самого начала. Без внутреннего врага экспедиция становится неинтересной. Все сидят сытые, в тепле, никто не страдает от отравлений и непроваренной собачатины, корабль идёт под всеми парусами, от припасов трюмы ломятся, карты течений легко читаются, компас не врёт и пр. и т. п. Все элементы скуки и безнадёжной предсказуемости. Участники экспедиции поют с тоскливыми лицами весёлые бодрые песни. Юнги с боцманатом там что-то устраивают при пересечении экватора, суетятся, всё без толку. Всех тошнит от чужого энтузиазма и радости открытий… Тоска.
А с предателем как?! А с предателем здорово! Все бодры, солонина сгнила, крысы машут тряпками с мачт, привлекая внимание проходящих мимо судов, в трюме течь, помпа захлёбывается, карты предатель подменил, Паганель с топором гоняется за Диком Сэндом, в воздухе мелькают багры и ножи. Капитан с двумя дымящимися револьверами вышел было из каюты и, не меняя выражения лица, упал с отравленной стрелой в спине.
