Недавно ведь совсем выбросили меня на этот островной берег, хоть я немного упирался на трапе ногами и жарко молил в средиземной ночи на привычной для меня сладкозвучной латыни: «Juxta stationem hanc comorare, quaeso!» Буквально вчера чемодан вдогонку мне швырнули с белоснежного лайнера из матросского хулиганства, я ещё публику смешил, сбирая в охапки разлетевшееся по песку, а потом крича: «Не оставляйте меня здесь, родненькие! Я всё верну обратно! Чувства можно воскресить!» Секунду же назад я бродил в рубище из полиэтилена по колючей траве, гремя мелочью в консервной банке, славя ангелов среди руин, и выразительно радовался встречным трусливым отдыхающим, обеспечивавшим мне посильное питание и, если повезёт, досуг в зарослях.
Всё было так недавно, а теперь снова пора в дорогу! У меня строгий принцип: как только в мою честь называют местный бар, я уезжаю из города. Потому как совершенно понятно, что потом пойдут именования в твою честь мясистых, не всегда, кстати, моих детей и кривеньких улиц. Потом появятся тощенькие самозванцы, которые лестью будут водить за собой толпы, врать бессмыслицы, чудодесить перед камерами и бесов гонять с лукавыми тоненькими причитаниями: «Хлыщу, хлыщу, рая ищу!» Фельетоны начнутся, из Кунсткамеры приедут.
Ухожу я обычно утром, по прохладе, спорым суворовским шагом, посыпая следы смесью махорки с перцем. По дороге бросаю на берегу записку: «Прощевайте любезныя лихом мя не помните но не могу уж я боле изнемог», ниже по течению выбрасываю припасённый сапог. Не люблю, чтоб надеялись, чтоб ждали там, не знаю, бегали к почте, в розыск объявляли. Что там ещё бабы делают-то?
С острова, кстати, пришлось улетать на гидроплане. Впервые в жизни полез в такую страсть. Самолёт на надувных лыжах вблизи ещё несерьёзней, чем на картинках. На картинках пилота не видно, поэтому есть надежда на благополучное приводнение. А в реальности пилот тёрся тут же, неподалёку от самолёта, отламывая с безразличным видом какую-то ветку от оливы.
Провожатые, видя, что я робею и в самолёт не лезу, стали меня подпихивать к болтающемуся на волнах входу в салон. Давай, мол, не робей! Но на пилота тоже старались лишний раз не смотреть, берегли совесть. На вид альбатросу было лет пятнадцать, не больше.
А я опасаюсь старых парикмахеров и молодых пилотов. Я не верю им.
Отдыхаем с широтой, но одновременно очень как-то просто. Как-то совсем очень просто.
Вверенная моему духовному попечению паства разложилась среди прочих членов нашей экспедиции первой и почти мгновенно.
– Опомнитесь! – кричал я утром с балкона домика, слепленного мной с помощью ила из обломков кораблекрушений. – Опомнитесь, окаянные! Откуда вы все возвращаетесь, я не понял?! В шесть утра, говорю, откуда это вы…
Домочадцы упорно шли от ворот к крыльцу, поддерживая совсем уж ослабевших экспедиционных активистов.
– …ковыляете тут все? – шепотом закончил я фразу, начавшуюся было громовым раскатом отеческого гнева.
Чета Б-чей пострадала в автобусе. Б-ч не любит лишнего. В Версале А. Б-ч первым делом переехал бы из дворца сначала в Малый Трианон, а потом, когда розовый мрамор был бы реализован соседям, переселился бы в оранжерею, отключив фонтаны и разбив всё окружающее на участки под сдачу в аренду и быструю застройку.
Б-ч не любит брать автомобиль в аренду. Он ездит на местных автобусах. С непростыми пересадками и, к сожалению, с билетами.
На основных магистралях в автобусах туристов много, и Б-чи там просто как затесавшиеся меж нордических рож корректные агенты Сиона. Ведут себя скромно, не сказать тихо. Пакетик. «Нокия» в корпусе из резины. Майка с надписью «Нокия» и датой 2003.
А вот в автобусиках, которые чудом доходят до моего ущелья, много людей с ярко выраженными ацтекскими корнями. С отблеском горящего Теночтитлана в глазах. Пылающего нахуанского альтепетля, чтоб вам было понятнее.
И вот тут могучий лев Иудеи распушает свою мощную гриву. Рёв в автобусе, эхо меж базальта. Устраивает сцены, требуя убрать с его колен чужие мешки, злобно стаскивает с головы небрежно наброшенное на неё чьё-то тряпьё, распихивает ногами раскатившиеся по салону початки.
Встречал его на станции, чуть не ополоумел от зрелища. Выкатывается из салона ком людей, все голосят, громче всех голосит Б-ч. Весь ком ему по колено примерно. Люди вокруг живут редкой коренастости. Б-ч верещит, он испугался, что его не туда завезли. Не в те горы.
Успокоил друга напрыгом сзади и хриплым шепотом в ухо: «Махди акбар, конпадре!»
Федюнин же Иннокентий Сергеевич вчера разрешил для меня парадокс Рассела. Ну, мы его все знаем. Который направлен против милого моему сердцу логицизма Фреге. Множество всех множеств, не содержащее себя в качестве своего элемента, одновременно и содержит, и не содержит себя в качестве своего элемента.
