Сейчас пил шоколад с расплавленной в нём зефириной. Обмакивая в шоколад солоноватые тонкие хлебцы с кунжутом. Потом ел деревенский сыр, отрезая ножом от большого куска, зажатого по каторжанской привычке в кулаке. Сыр в здешних горах получается острый, видно, что местные овцы что-то такое потребляют на склонах, при комбикормовом снабжении такой остроты достичь сложно. Пережевывая сыр, откусывал от помидора, лежавшего немного наособицу на грубой ноздристой тарелке из шершавой глины, незамедлительно запихивая туда же, в белоснежную свою пасть, кусок острого перцу и сизую большую маслинину.
Брал в руки чуть засохший плоский хлеб с кориандром, выколупывая пальцем мелкие угольки в хлебных разверстых складках. Я люблю нюхать хлеб, не знаю, откуда эта привычка у меня. Помню, что с детства. Брал корочку хлеба и нюхал ее. Бабушка неодобрительно относилась к этой моей привычке, считая её первой стадией алкоголизма, а сосед по коммунальной квартире Галушин был, напротив, в восторге.
Потом я отрезал тем же ножом с неправдоподобно тяжёлым лезвием луку и макал лук в разлитое на блюдечке зеленоватое масло. Заворачивал промасленный лук в хлеб и снова жевал, глядя на море. Море немного фиолетового цвета, оно сегодня у меня вызывает недоверие.
Ем я не очень аккуратно. Всё постоянно падает на рубаху.
Сейчас буду читать книгу. Или даже две книги сразу.
Утром я обычно ем на балконе кашу. Со сливочными топлёными пенками, корицей и ягодами. Можно без ягод, но тогда в каше должна быть хорошо прожаренная крошка грецких орехов, а пенок можно поменьше. Ягоды должны быть охлаждёнными, без испарины, целыми, недавлеными. Под тарелкой должна быть большая белая льняная салфетка, мне так удобно и нравится.
Я не ем по утрам жареных колбас и омлетов с сосисками. Не пью апельсиновый сок. Тосты не ем по утрам.
А всё почему?
Утренняя каша для меня – это каша отпущения всяческих прошедших накануне грехов. Фактически причастие перед новым днём, полном соблазнов и загорелых искушений. Ем кашу и воображаю себя приличным человеком, находящимся в домашнем уюте, среди привычного комфорта. Смотрю на горизонт и тяжёлой ложкой дирижирую собственным мыслям. Или вспоминаю что-то, смущённо улыбаясь.
А то начинаю читать чужие диссертационные сочинения, которые мне присылают, чтобы я их бесчестил и срамил. Или, пережёвывая чернику в кремовой манной каше, отвечаю на sms от разных гневных женщин, которые требуют от меня публичного самоубийства и пенсиона (в любой последовательности).
А есть люди, которые встанут в зажелтелой майке, подумают, почесав за ушами: хоба, а времени для жизни всего ничего осталось, – хвать тугомясенькую жену за сиськи, бутыль вкусной питательной водки, огромное банное полотенце с обмахрившимися краями, помидоров, огурцов, кобаськи и пр. по благоразумению, кепочку на голову – и на вокзал, на электричку, в луга, и там счастливы, посильно употребляя в размеренном веками порядке водку, помидоры, жёнины сиськи на полотенце. Вперемешку, под солнцем, у воды.
И они, конечно, правы, эти люди.
Но у меня так не получается.
Хотя всё то, за что меня ранее стыдили и гнали из пионеров, теперь востребовано и считается моими достоинствами.
Отходя вчера ко сну, повелел, повиснув на плечах сопровождающих, наделать мне к утру блинков гречишных.
Одну стопку блинов гречишных советовал строго наделать с припёком, с лучком, с яйцами, и особенно выделил голосом «со шкварками сухонькими и печёночкой».
Вторую же стопку разрешил снабдить инжирным прокладом с сыром овечьим и миндалём. Это когда инжир (смоквы для простоты запоминания) очищают, вилкой разминают с сечёным миндалём обжаренным, перчат крупно перцем, сыплют туда розмарину, поверх сыр выкладывают нестрого, в прихотливости и в нетолстую нарезку, и в шкаф духовой. Кардамону туда. А потом уж блинцы этим добром прокладывать.
Утром, прямо как был, шлёпая пятками, хватаясь на поворотах за столбики, сбежал по лестнице на кухонку, всё приготовленное осмотрел, обнюхал, дверь подпёр шваброй, чтобы люди лишние криков радости и боли не слышали. И употребил.
Вышел из кухни шатаясь, опираясь на швабру. Два оставшихся блина засунул в карман халата, а третий зубами прихватил крепко. Пытался подняться к себе в кабинет, но одумался и сел в кресло.
Там меня домочадцы и застали. Посмотрели на меня. А я пальцами блин в рот уминаю и говорю им почти членораздельно: «Рад видеть вас, родненькие мои…»
Еще очень хочется сладкого. Разного, но всё время. Утром мне хочется сырников с черникой, сметаной и корицей. И сразу штук пять. Круглых таких, но приподнятых. Пятнистеньких. Горячих. Ягода же должна быть холодной.
Ещё утром хочется блинов кружавчатых, тонких, но не поминальной сплошной глянцевой тонкостью, а именно кружавчатых. К блинам этим гимназическим кислого виноградного варенья и пудры сахарной. Или инжирного варенья, хоть оно мне и кажется неприличным. Или варенья из грецких орехов. Или просто. Главное, чтобы не давило чувство, что не хватит.
