У четверых друзей вошло в привычку каждую среду обедать вместе в ресторане «Ферфакс». Томас ехал верхом со своей плантации и оставлял лошадь перед универмагом Дюмонов. Можно было бы проехать чуть дальше и остановиться перед отелем, но мужчина предпочитал зайти за Арманом и уже вместе пройти один квартал до места сбора. По крайней мере, таковым было оправдание, которое он сам себе придумал, желая видеть Жаклин Честейн.
За два года работы в универмаге женщина доказала свою незаменимость.
– Не знаю, что бы я без нее делал, – говорил Арман. – Она такая же творческая натура, как и Типпи.
Честность и чувство собственного достоинства, проявленные Жаклин, вскоре привели к тому, что покупательницы начали сомневаться в правдивости тех анонимных писем. На приеме в доме Дюмонов Томас слышал, как одна пожилая матрона превозносила умения «этой замечательной мастерицы, которую взял к себе на работу Арман», а потом объявила, что «кто бы ни писал эти клеветнические письма, порочащие честь миссис Честейн, его следует бичевать кнутом». При этом Томас всеми силами старался не смотреть в сторону Присциллы.
Сегодня вновь была среда. Томас вошел в освещенный роскошными люстрами зал розничной торговли. Его наметанный взгляд первым делом устремился в сторону прилавка, за которым продавали предметы женского туалета. Жаклин Честейн, завидев его, улыбнулась.
Обычно при встрече он, слегка приподняв шляпу, говорил:
«Добрый день, миссис Честейн! Как поживаете?»
«Просто замечательно, мистер Толивер, а вы?»
«Великолепно, миссис Честейн! Приятно вас видеть».
«Мне тоже».
И это все. Посторонние наблюдатели видели только то, что Томас немного задержался перед прилавком и перекинулся парой слов с Жаклин Честейн. Больше он ничего себе не позволял. Иногда, когда она обслуживала клиенток, Томас ограничивался лишь тем, что приподнимал шляпу и шел к лестнице, ведущей на второй этаж.
Вид этой женщины и звук ее голоса поднимали ему настроение на короткое время, прежде чем оно вновь портилось. По прошествии нескольких месяцев работы в универмаге, Жаклин переехала из квартиры над магазинчиком в тот домик поблизости от места работы, в котором до своего отъезда жила Типпи. Он был огорожен белым забором и окружен небольшим садиком в традиционном «сельском» стиле. Зная, что собственного экипажа у женщины нет, Томас был рад, что после работы ей не приходится идти домой далеко.
Сегодня в универмаге покупателей было немного. В ее отделе вообще никого не было. Жаклин стояла за украшенным зеркалами сверкающим прилавком, похожая на королеву в изгнании.
– Миссис Честейн… – начал Томас, но его голос дрогнул.
Нынче он пребывал в меланхолическом расположении духа. Утром на плантации Томас имел серьезный разговор с сыном. В последнее время Вернон ухаживал за красивой девушкой, дочерью владельца молочной фермы, с которым семья Толиверов была знакома долгие годы.
«Ты ее любишь?» – спросил Томас.
«Я… не знаю, папа. А что чувствуешь, когда любишь женщину?»
Томас не смог ему ответить. Такого жизненного опыта у него просто не было.
«Я могу сказать, что не является любовью», – наконец проговорил он.
И после этого он как мужчина с мужчиной поговорил с сыном, поведав ему историю женитьбы на Присцилле ради того, чтобы подарить Сомерсету наследника.
«Я думал, что мы полюбим друг друга, но ошибся», – завершил свое повествование Томас.
«Ты сожалеешь об этом?» – спросил Вернон.
Никакого удивления по поводу услышанного сын не выразил. Несмотря на то что родители старались не показывать этого при детях, те хорошо чувствовали, насколько охладились отношения между отцом и матерью.
«И эта жертва ради Сомерсета не оправдала себя?»
«Плантация того стоила, сынок. Времена диктовали мне образ действий, и я ему следовал. Не знаю, как бы сложилась моя жизнь и жизнь твоей матери, если бы я не принял столь поспешного решения жениться без достаточных на то оснований. Меня утешает тот факт, что, не женись я на Присцилле, у меня не было бы троих замечательных детей. Ты никогда не узнаешь, насколько сильно любишь свою жену, пока у вас не родятся дети, Вернон. И… еще меня радует, что жертва во имя земли, завещанной мне отцом, вся моя борьба и тяжкий труд не напрасны».
Томас глядел на поля, с которых был собран весь урожай. Ветер гулял между сухими стеблями, разнося остатки белого, похожего на снежную порошу, пушка. Его сердце вновь заполняла подзабытая гордость.
«Об одном я сожалею», – признался он.
«О чем, папа?»
«О том, что умру, так и не познав, что значит быть с любимой женщиной».
«Эта женщина – Жаклин Честейн», – подумал сейчас Томас, воспользовавшись редкой возможностью взглянуть ей в лицо.
Сейчас ей чуть больше сорока лет, как он может судить. Время не властно над ее красотой. Она лишь стала более зрелой. Теперь в чертах лица Жаклин, в ее осанке и манере держаться, в улыбке, выражении глаз и теплых нотках голоса чувствовалась женская мудрость.
– Мистер Толивер!
Жаклин повернула голову. Маленькая складочка между бровями говорила о том, что женщина заметила состояние его духа.
