Кэтрин пристально посмотрела на него. Он мог быть вполне обаятельным, когда хотел этого. Она не сомневалась, что эта его едва уловимая улыбка производила впечатление на некоторых женщин.
— Мы поссорились, — наконец сказала она без лишних объяснений.
— Начинаю понимать.
Неужели? Она в этом весьма сомневалась, но больше не скажет ни слова и не позволит ему выведать у нее еще больше информации.
— Должно быть, ссора была серьезной, раз ты ушла из дома и решилась на такую шальную выходку. Или это твое обычное поведение?
В ее взгляде читалась неприкрытая неприязнь.
— Вероятно, это станет моим обычным поведением, если я в скором времени не попаду домой, — ответила она.
— Кажется, ты уверена, что твою репутацию еще можно восстановить.
Его мягкий тон настораживал.
— Да. А почему нет?
— Прости, но я не очень-то доверяю этому жулику Маркусу Фицджеральду.
— Я тоже, — невольно согласилась Кэтрин. — Но вы с ним единственные, кому все известно.
— А кучер? — тихо предположил он.
Кэтрин почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Конечно, кучер, свободный чернокожий американец, зарабатывающий на жизнь с помощью своего экипажа. Он отвозил ее с Маркусом на благотворительный прием, затем к ней домой, а оттуда прямо на маскарад в театр Святого Филиппа. Он знал, что она белая, и вряд ли сдержался, чтобы не выведать ее имя. Особенно став свидетелем ее похищения! Столь громкий скандал не останется незамеченным — и это наказание за то, что она восприняла присутствие слуги как нечто само собой разумеющееся.
Но, возможно, все было не так уж безнадежно. Если поскорее отыскать этого человека, его молчание можно купить.
— Вижу, ты о нем забыла, — продолжал Наварро. — И, если рассчитываешь предложить ему вознаграждение, чтобы держал язык за зубами, боюсь, ты сильно опоздала. Пока он вместе с другими кучерами ожидал у ворот танцевального зала, у него была уйма времени, чтобы десятки раз раскрыть самую дискредитирующую порцию твоего секрета. Наверняка эта новость уже облетела разные категории слуг по всему городу. Держу пари, двух дюжин дам будут потчевать этим лакомым кусочком вместе с их
Кэтрин слишком часто была свидетельницей точности и стремительности распространения слухов, переносимых слугами, чтобы сомневаться в его прогнозе. Она мрачно смирилась со своим крахом, а затем подняла голову.
— Значит, я не должна позволить маме узнать об этом от других. Будь любезен… — Она указала на свою одежду, намекая, чтобы он вышел из комнаты.
С таким же успехом она могла бы бросить слова на ветер, поскольку он не обратил на них внимания. Лишь очередной стук в дверь вывел его из глубокой задумчивости.
—
— Ваша ванна,
Наклонившись, в комнату вошел слуга, неся на спине медную сидячую ванну, и поставил ее у камина. Затем он притащил бидоны с горячей водой и три из них вылил в ванну, наполовину ее заполнив. Не закрывая дверь, он вышел и вскоре вернулся с перекинутыми через руку льняными полотенцами и куском мыла, от которого повеяло ароматом ветивера, когда он снял с него маслянистую бумажную обертку.
— Ширма, — рассеянно произнес Наварро, словно его мысли были далеки от того, что он говорил.
Кэтрин посмотрела на поднимающийся от ванны пар, затем опустила взгляд на свои руки с коричнево-красными пятнами под ногтями и в складках ладоней. Ванна. Нет, ей нельзя даже думать об этом. У нее должна быть одна мысль: как покинуть этот дом. Сейчас же. Без промедления. Не все так безнадежно, как говорит Наварро. Наверняка что-то еще можно сделать.
Установив в обычном месте ширму из бамбука с раскрашенными секциями, изображающими деревенские пейзажи в стиле Фрагонара, слуга удалился. Чаще всего ширму использовали с целью защиты купальщика от сквозняков, но Наварро шагнул вперед и поставил ее между ванной и кроватью.
Отойдя к двери, он поклонился.
— Не хочу тебя смущать, — с пониманием произнес он. — Только не лежи здесь просто так. Возможно, тебе нравится прохладная ванна, но мне — нет. — Он распахнул дверь. — Если остальной дом так же неуютен, как эта спальня, сомневаюсь, что мне будет чем заняться. Пользуйся такой возможностью, это ненадолго.
«Похоже, ему это доставляет удовольствие», — неодобрительно предположила Кэтрин, когда Наварро вышел, закрыв за собой дверь. Он действительно наслаждался и ее крахом, и тем ужасным двусмысленным положением, в котором они оказались. Он не выглядел мужчиной, скорбящим по своей бывшей возлюбленной, — впрочем, он сам признал, что не был влюблен в юную квартеронку. Она была просто игрушкой, которую он выбросил после того, как она перестала его занимать. А потом, когда игрушка сломалась, он решил (под влиянием угрызений совести и чувства вины) наказать того, кто ее сломал.
И вдруг до нее дошел смысл его последних слов. Она отбросила покрывало и соскользнула с кровати, потянувшись к своему платью и нижнему белью.
