— Молодой человек, вы к кому? — прошелестела Сандра Ванна, проплывая мимо. Стас знал, что медсестры здесь всегда заняты, и без лишних слов увязался за ней. Он помнил ее активной и разговорчивой, когда она возвышалась над койками на каждом утреннем обходе, а сейчас смотрел на нее сверху вниз и видел уязвимую розовую кожу макушки, просвечивающую сквозь седые волоски.
— Я к вам, Александра Ивановна. — Теперь, когда Стас вырос и знал, что удивительное имя старшей медсестры на самом деле вполне обычное, он не мог обращаться к ней как раньше.
Старушка в белом халате развернулась и глянула на него уменьшенными глазками.
— Гордиевич, — крякнула она, окатывая Стаса волной зловония.
— Гордиенко. — Стас мужественно сдержал порыв бежать к открытой форточке. — Десять лет назад я у вас лежал. С пневмонией.
— Помню, помню такого… — Сандра Ванна затихла, задумалась и вдруг внезапно всплеснула руками. — Десять человек! Десять живых душ! Я всегда говорила Зоечке: Зоечка, солнце, конечно же, дети — это святое. Но капитан тогда неправильное решение принял, ох, неправильное. Десять живых душ, молодой человек!
Последнее она практически прокричала — и вновь замерла, прижимая руки к груди. Стас растерянно смотрел, как бегающие в эмоциях выцветшие бусинки глазок за толстыми стеклами успокаиваются, обретают осмысленное выражение. Сандра Ванна требовательно посмотрела на Стаса.
— Молодой человек, вы к кому? — спросила она.
— Сандра Ванна! — К старушке подошла молодая медсестра с ярко-красным каре и аккуратно, но решительно взяла ее под локоть. — Ну что же вы здесь ходите?
— Я с пациентом обсуждаю рецепт, — вяло ответила Сандра Ванна, позволяя себя увести.
— А как же другие пациенты?
— А что другие пациенты?
— Ну, ждут вас. Идемте скорее, поставим всем капельницы…
Стас только начал о чем-то догадываться, как рядом выросла еще одна женщина — высокая и крепкая. Матушка, сама будучи размеров очень скромных, таких не любила — в далеком детстве Стасику на таких указывала украдкой и говорила: смотри, какая дылдища, Стасик, настоящая женщина должна каблуки носить, а куда таким каблуки, ну скажи, чтоб крышу макушкой содрали и дом обрушили? Напуганный возможностью погибнуть под обломками, маленький Стасик относился к высоким женщинам с опаской и старался не находиться с ними в одной комнате. Взрослый Стасик с этим вроде бы справился, но инстинктивно вспомнил, где находится дверь.
— Чего вам нужно? — спросила высокая медсестра, прекрасно чувствуя себя на каблуках и находясь в полной гармонии с потолками отделения. На ее бейджике было написано «Галина Алексеевна Юфимова, старшая медсестра». — Чего вы к Сандре Ванне нашей пристаете? Не видите, она не в себе?
— Извините, я не сразу понял. А что с ней случилось?
— Жизнь случилась. Старость. Держим тут ее из жалости, потому что
— Мне очень жаль, — выдавил Стас.
— Еще бы, — невесело фыркнула старшая медсестра. — Так что вам в отделении нужно? Родственник здесь?
— Нет. Я надеялся поговорить с Александрой Ивановной. Я лежал здесь десять лет назад, когда она была старшей медсестрой…
Стас понял, что ему катастрофически не хватает слов. Он не репетировал речь по дороге в больницу, пока пропахшая бензином желтая маршрутка колошматилась вместе с ним и еще парой потухших пассажиров о выбоины. Он не знал, как говорить о розовых зайцах, чтобы эта грозная Галина Алексеевна не сочла его молодым коллегой
— Хотел проведать, — выдохнул Стас, пытаясь выглядеть опечаленно, но
— А. — Выражение лица старшей медсестры смягчилось. — Ну, видите, как бывает. Это жизнь, молодой человек. Дай нам бог всем покинуть мир раньше, чем это сделает наш разум. И не стать никому обузой.
Стас спустился вниз по ступенькам, на каждом пролете заглядывая в небольшие прямоугольные окошки. Все они выходили на пустырь с приткнувшейся по центру свежей церквушкой. Хрущевки столпились чуть поодаль, с атеистическим неодобрением советского человека глядя на единственный позолоченный купол с крестом. Сентябрь еще изо всех сил делал вид, что он — лето, и в буйстве зелени, и в голубом небе, и в солнце невозможно было обнаружить подвох. Осень пока оставалась предчувствием — печальным, неизбежным и незримо красивым.
В больнице было сложно дышать. Каждый вдох Стас делал там на свой страх и риск, почти физически ощущая, что вместе с кислородом вдыхает болезни и умирание. А стоило выйти, и воздух словно окреп.
