Дилемма выжившего полностью

Даже когда один из дружбанов дяди поймал меня по дороге из школы. Он сказал, что бабушка поручила ему сводить меня кое-куда и кое-что забрать. Я, конечно, не поверила, но так боялась показаться невежливой, что пошла с ним. У меня был телефон, но позвонить бабушке не решилась: во-первых, этому мужику такое могло не понравиться, а во-вторых… ничего, кроме обвинений в своей распущенности, я от бабушки не получила бы. Но в конце концов инстинкт самосохранения прорезал мне голос. Я начала молоть какую-то чушь, мол, только что вспомнила, что меня ждут подружки, мне надо идти… Мужик пытался уговаривать меня, но ему это очень быстро надоело. Он схватил меня за горло и потащил к гаражам. И тогда… — Ее челюсти сжались так крепко, что скрипнули зубы. Черта с два она позволит себе сейчас заплакать. — В общем, он начал, но не успел закончить. Какая-то женщина сокращала путь через гаражи и спугнула его. Я убежала. И никто больше об этом не узнал. Ну, хотя бы этот урод к нам на кухню ходить перестал. Я, кстати, тоже перестала. Горшок оказался меньшим злом в конце концов.

С того дня мне начало казаться, что в своем теле я — заключенная. Что оно — вещь, с которой можно делать что угодно, не важно, что мне этого не хочется. Я чувствовала, что тело предает меня, провоцирует все это внимание, и мстила ему тем, что начала резать себя. Мне хотелось верить, что с поступлением и переездом в другой город все закончится. Можешь представить, как я удивилась, обнаружив в списках поступивших знакомые имя и фамилию? Стас Гордиенко. Тот самый мальчик, чью жизнь оценили выше жизней других пассажиров «Ахматовой». Честно говоря, поначалу меня это не задевало. Не сильно. Я увидела тебя только первого сентября на площади. По правде говоря, не заметить тебя было сложно. — Светины губы скривились в презрении. — Ты шел под руку с мамой. Она наслюнявила палец и стерла какую-то грязь у тебя с лица. А ты вел себя, как будто так и надо. Тогда я не знала, что ты — это ты, узнала потом, на первой объединенной паре, на перекличке. И… мне хотелось закричать. Господи, и вот ради этого — ради этой жалкой, никчемной, бесхребетной жизни должна была умереть моя мама? — Уже не сдерживая себя, Света зло рассмеялась. — Вот это — это стоило всего дерьма, через которое мне пришлось пройти?

Она указала на него пальцем, чувствуя себя неожиданно сильной, и это ощущение пьянило получше вина, которое она пила в десятом классе, чтобы не так противно было спать с тупицей Борюсиком. Света так привыкла быть уязвимой — вечной жертвой, вечной девушкой в беде.

Но в глазах Стаса Гордиенко наконец отразилось что-то близкое к пониманию, и в этот момент Света знала: сейчас она — чья-то беда. И, расправив плечи, она сказала уже спокойнее:

— Нет, Стас Гордиенко. Ни хрена это того не стоило.

25

Тени

Стас стоял посреди выставочного зала в окружении трех теней, и третья тень только что завершила свой страшный рассказ. Нет, скорее свидетельство. Сюрреалистичное в своей прямоте, откровенное до щипающих глаз. Света заправила волосы за уши (оказывается, левое ухо у нее оттопырено сильнее, чем правое, ну надо же), сделала шажок к Стасу.

— Ты никогда не задумывался, почему смерти детей воспринимаются острее, чем смерти взрослых? — спросила она, обходя его медленным полукругом. — Детей жальче, потому что они маленькие. Безобидные. Они не успели пожить. Когда одновременно гибнут ребенок и взрослый, спасать скорее бросятся ребенка. Но задумывается ли кто-то о последствиях такого выбора? Гибнет ребенок — и это остается болью в сердцах его родителей. Гибнет взрослый — и это остается болью в сердцах его детей… а еще обрекает их на нищету, на сущий ад в стенах детдома, на насилие. На безразличие. От ребенка ничего не зависит. От взрослых порой зависит все.

Стас понуро молчал, ловя каждое ее слово — и с каждым словом мысленно соглашаясь.

— Я помнила некоторые фамилии, — продолжала Света. — Мне нужно было найти кого-то, кто пережил то же самое. Просто чтобы не чувствовать, что в этой несправедливости я одна. И я оказалась не одна. — Она показала на Инну и Артема. — Но легче никому из нас не стало. Иногда выговориться достаточно. Иногда — нет. Иногда просто нужно, чтобы справедливость восторжествовала.

Наконец Света остановилась, выжидающе глядя на Стаса. А затем достала из рюкзачка что-то небольшое и бесформенное и бросила ему.

— И сейчас для этого самое время.

Конечно же, он не поймал. Розовый заяц мягко стукнулся о Стасово колено, упал к ногам. Он поднял его — чистый, не изувеченный, не растерзанный, даже симпатичный. Никакого послания на этот раз, только глазки смотрели как-то удивленно. Чего же ты ждешь, Стас Гордиенко, мальчик-который-выжил, мальчик-ничего-выдающегося? Что ты мнешься тут, безмолвный и бессмысленный? Время признать: виновен.

Вот только как Стас ни пытался поверить в это, не удавалось.

Он ведь был одним из них. Жертвой обстоятельств.