– Чтобы ни… ничего чтобы не было! У нас ребенок, сын, мы должны ограждать его от тлетворного влияния.
– Ладно, тогда отнесем картину Васе Кружкину, – придумала я. – Он художник, ему к такому не привыкать. Он сам на кого хочешь окажет тлетворное влияние. Хотя вообще-то ты излишне драматизируешь. Это же не порнография какая-нибудь, просто обнаженная натура.
– Так и пойдем по улице – с обнаженной натурой в руках? И в метро поедем? – усомнился супруг.
Я представила, как мы спускаемся на эскалаторе: впереди я с картиной в обрамлении шарфа, за мной Колян и еще целая вереница людей – натуральная пародия на крестный ход, и предложила:
– У тебя куртка достаточно широкая и длинная, спрячь полотно под нее.
– С ума сошла?! Чтобы я это ню, блин, к себе прижимал?!
– Ладно, у меня тоже пальто широкое и длинное…
– Вообще уже?! Я тебе не позволю! При своем живом муже!
Свой живой муж решительно отобрал у меня чужую обнаженную натуру.
– Момент. – Он огляделся, победно воскликнул: – О! – и забежал в ближайший сувенирный магазин.
Я осталась на улице, у крыльца, образовав гармоничную пару с рекламной раскладной доской, на которой мелом было написано: «Тысяча мелочей на долгую память».
Мне не нужны были никакие памятные мелочи, я определенно чувствовала, что сегодняшний вечер и так не забуду.
«Хотя вот это конкретное ню не такая уж и мелочь», – справедливости ради отметил мой внутренний голос.
Это навело меня на мысль, что срисовано-то данное ню, вероятно, не с китайца. Они же не очень крупные – и вообще, и, я полагаю, в деталях…
Тут свет в окне сувенирной лавки заметно померк, потому что к стеклу изнутри притиснулись сразу две физиономии, а из двери как раз вышел мой муж с большим плоским пакетом из оберточной бумаги в крупный горох… А, нет, это были сердечки. Красные, как щеки Коляна.
Я безмолвно подняла брови.
– Другой бумаги не было, – сердито буркнул он, подхватил меня свободной рукой и потащил прочь, мимоходом недовольно глянув на затемненное головами зрителей окно сувенирной лавки. – Ишь, уставились! Можно подумать, никогда обнаженной натуры не видели. А еще жители культурной столицы! Тут по музеям этих ню – как грязи. Одним больше, одним меньше… Может, все же в мусорку его, а?
– А вдруг это шедевр кисти великого мастера и его место как раз в музее? – возразила я. – Нет, я считаю, надо найти владельца картины.
– Как? Бегать по Ваське и спрашивать местных и туристов, не видели ли они этого молодого человека, показывая его ню?!
– Не получится, – вздохнула я с сожалением, потому что идея-то была неплохая. – У нас же тут одно только ню, без лица. Какое может быть опознание, зимой-то.
– Тогда запостим в соцсетях объявление с фото: «Найдена картина в жанре ню, вернем потерявшему за вознаграждение». В смысле, сами ему заплатим, лишь бы забрал.
– С каким фото, ты что? – Я постучала кулаком по лбу. – Соцсеть запросто может забанить нас за такой контент, тамошние модераторы – люди косные, они ню от порню не отличат. А без картинки потеряшка не узнает свое имущество. И потом, как он докажет, что это его собственность? Предъявит для сличения с изображением свою натуру?!
– Блин, ну я даже не знаю. – Колян совсем расстроился.
Я похлопала его по руке:
– Сейчас приедем к тете и устроим мозговой штурм.
Минут через двадцать мы уже вошли в знакомый двор-колодец на Петроградке, убедились, что тетушкино окошко светится, значит, родная старушка еще не спит, и поднялись к нужной квартире.
Я постучала в дверь. Из-за нее донеслось:
– Войдите…
Сказано было тетушкиным голосом, но как-то неуверенно.
Я толкнула дверь – она была заперта. Посмотрела на Коляна.
Он пожал плечами, и я открыла своим ключом.
Тетя Ида и ее лучшая подруга Марфинька сидели за столом, обе в позе серовской «Девочки с персиками» и с ее же рассеянной задумчивостью во взорах. Персиков на столе не имелось. На нем вообще ничего не было, чем, несомненно, и объяснялось негодование, легко читающееся на хмурой морде кота, составляющего компанию двум восьмидесятишестилетним девочкам без персиков и прочей еды.
– Что тут у вас? – спросила я с порога, не спеша входить.
– М-ничевоу! – с легким взвизгом мяукнул кот и спрыгнул со стула, исчезнув под длинной скатертью.
– Во-первых, добрый вечер, – распрямив спину и убрав со стола локти, сказала тетушка, на глазах приходя в себя.
Ей только дай кого-нибудь повоспитывать.
– Добрый, – осторожно согласилась я.
– Очень, – льстиво поддакнул муж за моей спиной.
– Во-вторых, проходите, мойте руки и садитесь за стол, будем пить чай.
Край скатерти пошел волной, послышалось что-то вроде «Давно пора!» на кошачьем языке, и на стуле снова материализовался Волька, все еще хмурый, но уже меньше похожий на разъяренного тигра Шерхана.
Тетушкин кот – крупный зверь, помесь мейнкуна со сказочным Серым Волком, я полагаю.
– А что это вы тут делали? – Я наконец вошла, втянула внутрь мужа и стала разоблачаться, перегружая с себя на рожки вешалки пальто, шарф и шапку.
– Мы обдумывали меню праздничного ужина, – сообщила тетушка, уже хлопоча у плиты.
