Динарская бабочка полностью

— О, современные поэты, уважаемый коллега, современных поэтов мы создаем сами. — Глаза Ульриха уже блестели. — Их авторитет никогда не производит устойчивого впечатления. Мы — заинтересованная сторона, и это лишает нас возможности судить о них. Поверьте мне, поэзии не существует: если она старая, мы не можем считать ее мир своим, если новая — отталкивает, как все новое: у нее нет истории, нет лица, нет стиля. И потом… совершенная поэзия была бы все равно что идеальная философская система, это был бы конец жизни, взрыв, катастрофа, а несовершенная поэзия — не поэзия. Лучше сражаться… с девушками. Правда, знаете, они недоверчивые в Терранове. Жаль! — Он повторил по-французски: — C’est dommage!

Он поднялся, поболтал бутылкой, проверяя, действительно ли она пуста, и, поклонившись, пожелал мне успеха в одолении полученного от него Гёльдерлина. У меня не хватило смелости сказать, что вот уже два года, как я бросил учить немецкий. В коридоре он надел набекрень пилотку, из-под которой выбивался шелковистый чуб, и еще раз поклонился. Через мгновение его поглотил лифт.

Я немного постоял в коридоре у двери в комнатку, где прятались гости. У них по-прежнему было темно.

— Ушел твой немец? — спросил Бруно. — Чего он хотел?

— Он говорит, что поэзии не существует.

— А-а!..

Джованни повернулся на бок и захрапел. Они спали вдвоем на узенькой кровати.

Я прогуливался по коридору в домашних туфлях и в пижаме, переступая время от времени через груды грязного белья. Гостиница была первой категории, поскольку имела два лифта и один грузовой подъемник (почти всегда сломанные), но в ней отсутствовала кладовая для простынь, наволочек и полотенец, и горничным приходилось сваливать их тут и там в коридорных закоулках. Поздно ночью в этих закоулках появлялся я, и потому горничные меня невзлюбили. Однако чаевые сделали свое дело: я добился молчаливого разрешения прохаживаться, где захочу. Было за полночь. Тихо зазвонил телефон. Не в моем ли номере? Я направился к себе, мягко ступая, но услышал, что кто-то отвечает: это было в двадцать втором номере, рядом с моим. Я собирался повернуть назад, когда голос за дверью двадцать второго номера, женский голос, сказал: «Нет, Аттилио, пока не приходи, в коридоре какой-то человек в пижаме. Ходит взад-вперед. Он может тебя увидеть».

Я услышал невнятное кряканье в трубке. «Откуда я знаю? — спросила она в ответ. — Понятия не имею, кто он такой. Каждый вечер одно и то же: топчется в коридоре, как неприкаянный. Нет, не приходи, прошу тебя. Если будет можно, я сама позвоню». Она с грохотом опустила трубку, я различил шаги в номере. Я поспешно отошел, скользя, словно на коньках. В конце коридора стояла кушетка и высился еще один ворох белья. Послышался звук открываемой двери. Я увидел, что в щелку за мной наблюдает женщина из двадцать второго номера. Я не мог оставаться в глубине коридора и медленно пошел назад. У меня было около десяти секунд — до того, как я пройду мимо двадцать второго. Я молниеносно прикинул несколько возможных решений: 1) вернуться к себе в номер и больше не выходить; 2) то же, но с вариантом, а именно: поставив даму в известность, что я все слышал и намерен оказать ей услугу и покинуть коридор; 3) спросить ее, действительно ли она хочет, чтобы пришел Аттилио, или же я для нее предлог уклониться от нежелательного ночного bullfight[159]; 4) игнорировать телефонный разговор и продолжать прогулку; 5) спросить даму, не думает ли она заменить звонившего ей человека мною с целью, упомянутой в пункте третьем; 6) выяснить, что дама хотела сказать словом «неприкаянный», говоря обо мне; 7)… Седьмое решение не приходило в голову. Впрочем, я уже поравнялся с чуть приоткрытой дверью. Черные глаза, красная кофта поверх шелковой рубашки, короткие вьющиеся волосы. Мгновение — и дверь закрылась. У меня колотилось сердце. Я вошел к себе в номер, и тут же в двадцать втором снова зазвонил телефон. Женщина говорила тихо, я не слышал слов. Я крадучись вернулся в коридор, оттуда что-то удавалось разобрать: «Это невозможно, Аттилио, нет, говорю тебе, это невозможно…» Затем стук опущенной трубки и шаги в направлении двери. Я метнулся в сторону грязного вороха номер два, повторяя про себя решения 2, 3, 5. Щелка снова открылась. Стоять и дальше в коридоре было нельзя. Я подумал: да, я неприкаянный, но откуда она знает об этом? А вдруг, прохаживаясь, я спасаю ее от Аттилио? Или спасаю Аттилио от нее? Я не создан для роли судьи, тем более — судьи чужой жизни. Я пошел обратно, зацепив туфлей наволочку. Щелка стала шире, кудрявая голова высунулась наружу. Я уже был в метре от этой головы. Дрыгнув ногой, я освободился от туфли и застыл перед дверью в положении «смирно».

— Я кончил ходить, синьора, — объявил я чересчур громким голосом, прогремевшим на весь коридор. — Но откуда вы знаете, что я неприкаянный?

— Все мы неприкаянные, — ответила она и захлопнула дверь.

В номере снова зазвонил телефон.