-- Да... вот,-- выговорил запекшимися губами Арсений, скорбно указав на вагон головою. Когда раздвинули вагонные стенки, оттуда, изнутри, удушливо пахнуло застоявшимся запахом тубероз. К вагону приставили ступени. Внутри его стены, пол, потолок, прямоугольный ящик посередине, покрытый парчой и похожий на престол в церковном алтаре,-- все было убрано зеленью, цветами. Хризантемы, розы, гелиотропы, гиацинты и множество белых тубероз. Их сильный, сладко-пряный, головокружительный запах насыщал воздух, заставлял отворачиваться от вагона, как от трупного запаха.
Из ящика вынули гроб, металлический, серебристо-белый, игрушечно-красивый, на изогнутых ножках, со стеклянным отверстием на крышке. Служили панихиду,-- торжественную и долгую,-- тут же на платформе, у вагона. Слава плакал громче всех, а у Гори не находилось слез, он лишь обескураженно глядел на гроб, чего-то не понимая. Поминали боляриню Ксению, а после подходили к гробу, возлагали на него новые цветы, пугливо заглядывали в застекленное отверстие, крестились...
-- Как изменилась. Не узнать!-- говорил позади Павла дядя.-- Потемнела вся. Как скоро, три дня, и уже... разложение...
И в голосе его был отклик бессознательного, затаенного ликования, будто кричащего с наслаждением: она, а не я!
Павел не подошел к гробу, не захотел заглянуть в него.
Скорбная складка залегла между бровей у Гори, но глаза у него оставались сухими. Недоумело смотрел он на все, что происходило. А поравнявшись с Павлом, спросил, не постигая:
-- Но где же мама?
-- Она там,-- ответил Павел и показал на гроб.
-- Там? Да это не она вовсе!
-- Да ведь она же умерла! -- пояснил Павел почти с досадой.
-- Как умерла?
-- Перестала жить. Ее нет уже.
-- А ты говоришь: там она?
-- Так что ж? Там, но она -- неживая.
Горя пожал плечами, он все-таки не понял.
Подумал немного, стоя с широко раскрытыми, недоумевающими глазами, опять приподнял плечи кверху, опустил их вниз и огляделся, будто обиженный. А когда установили гроб на выдвинутой подставке катафалка и вдвинули под балдахин, Горя шепнул Павлу:
-- И мы там сядем? С нею?
Павел поглядел на него в упор, многозначительно и сказал с мрачной иронией:
-- Нет еще. Мы... подождем немного.
Арсений Алексеевич шел за белым катафалком с непокрытой, посветлевшей от седины, головою. Шел версту, другую... Это стесняло весь кортеж. Нельзя было повезти гроб быстрее, пропадало время.
Вадим попробовал было отвести Арсения в сторону, но тот не поддался.
Тогда вышла из коляски Агриппина Аркадьевна в ореоле креповых вуалей. Она взяла Арсения под руку, чтобы задержать на месте.
-- Сядь в экипаж, друг мой. Восемнадцать верст еще. Нельзя же на ногах все время.
-- Оставьте меня!
Он круто и раздраженно освободил свою руку.
-- Но в церкви ждут с отпеваньем? Когда же мы поспеем, если так? Ночью?
-- Подождут! Я так хочу. Мне легче так.
-- Арсений, я тебе, как мать, говорю. Я приказываю, наконец.
Он досадливо сморщился.
-- Ах, пожалуйста... Нельзя ли без этого... без представлений!
И упрямо побежал догонять уже отъехавший катафалк.
Проселочной дорогой, влажной, местами топкой, медленно подвигались вперед. Павел ехал с Марго и обратно от станции. Лошади ступали нога за ногою, шагом. Солнце горело за облаками, не выплывая на небо.
От солнечных лучей светились облака, окруженные сияньем. Даль за полем лежала необычайно ясная. Далеко на горе, версты за четыре, а может, и дальше,-- выступала группа ветряных мельниц. Не трудно было рассмотреть отсюда, снизу, как вращались от ветра мельничные крылья: до того был прозрачен воздух.
Когда проезжали лугами, выглянуло солнце. В одном месте наткнулись на табун слетевшихся аистов. Их было много в разных концах осенне-зеленого луга. Слетались со всех сторон новые и новые стаи, как на сборный пункт большого военного лагеря. Одни спокойно паслись на лугу, другие взлетали высоко вверх, сверкая под солнцем белыми крыльями. Парили чуть пониже облаков, повисали без движения в воздухе, описывали правильно широкие круги, и опять парили и догоняли друг друга.
Из общей массы выделился один, верно, старый и опытный, твердо знавший предстоящий путь. Он полетел к югу. За ним двинулись остальные, пока еще нестройно разбросанной сетью. Поднялись и те, что оставались на лугу, и стали нагонять табун серебрящихся под солнцем белых пятен.
А вожака и не видно уже.
Следя глазами за отлетающей стаей, Павел задумчиво сказал, как бы самому себе, не обращаясь к Марго:
-- Ксения Викторовна уж не увидит их весною.
Ночью после похорон Павел не раздевался. Опять сидел у стола при зажженной лампе. Глубокая задумчивость омрачала его лицо, хотя определенных мыслей не было. Звон стоял в ушах, больно было физически от ворвавшегося в жизнь сознания пустоты. От того, что вдруг стало совершенно пусто, и эту пустоту нечем заполнить. Кто-то негромко стукнул в дверь.
-- Марго,-- подумал Павел. Он медленно встал отворить дверь, но, отворив, попятился в изумлении: за дверью стоял Арсений.
-- Я к тебе,-- отрывисто проговорил Арсений и вошел, как стоял, со шляпой в руках, в накинутом на плечи пальто.
