Ленька уже не раз видел его, проходя к Степану, и, задержавшись у лестницы, вежливо поздоровался.
– Ты куда? К Степану? – не отвечая на приветствие, живо спросил старик и поманил его пальцем. – Нету Степана… Полиция обыск у него сделала и увела.
– Совсем увели? – с замирающим сердцем спросил Ленька.
– Ну, как это узнаешь? При обыске ничего не нашли. Везде искали… Даже печку разворотили, а не нашли. Я нарочно вышел, как его вели. Думаю – может, сказать чего-нибудь человеку надо. И верно. Он еще с лестницы мне крикнул: «Скажи, говорит, Матвеич, что не по праву меня арестуют. Ничего у меня не нашли!» Так сам и сказал… – охотно рассказывал старик сапожник.
Ленька постоял около лестницы, держась за перила. Вспомнил осиротевшую Степанову кошку, вынул три копейки.
– Дедушка, там кошка Степана… заголодает теперь… Нате вот… Покормите ее, а я еще принесу денег как-нибудь…
– Прячь, прячь… Без тебя покормлю… – заверил сапожник и, суетливо вытирая руки о передник, вылез на двор. – Где она там?.. Кис, кис, кис!.. Ишь, бродит, хозяина кричит… Животная и та от полиции страдает…
Ленька вышел на улицу, чувствуя горькую опустошенность в сердце.
Второй раз в жизни терял он близкого человека. Но теперь уже Ленька не был девятилетним мальчиком, со слезами бродившим под стенами тюрьмы. Нет! Новый Ленька был старше; суровый опыт жизни высушил его слезы и вместе с горьким чувством потери друга поднял в его сердце бурю ненависти. И эта ненависть требовала действий.
Запахнув свой пиджак, Ленька зашагал к пристани. По дороге он купил на свои десять копеек пухлых румяных бубликов и, бережно рассовав их по карманам, поехал домой.
Ленька подошел к Динкиному забору, когда уже начало смеркаться. Динка ждала… Мальчик еще издали увидел в зеленых пролетах забора ее светлое платье и помахал ей рукой. Чувствуя себя виноватым, что опять явился так поздно, он с тревогой и нежностью глядел на свою подружку; ему хотелось развеселить ее, сказать ей ласковые, утешительные слова, но сам он после пережитых волнений, поездок на пароходе и беготни по городу был душевно и физически разбит. И Динка, чувствуя это, не откликалась на слова и улыбки.
– Макака, миленькая! – прижав к щели серое от пыли лицо, тоскливо говорил Ленька. – Скучно тебе одной… Но вот погоди, я еще только раза три съезжу в город, а тогда все дни с тобой буду. Гулять будем, чай пить… Я и завтра пораньше вернусь, ладно?
– Ладно, – кивала головой Динка и молча, без улыбки глядела на него из щели, держась обеими руками за доски и напоминая маленького грустного зверька, посаженного за решетку.
– Макака, что ты такая? – спрашивал Ленька, и сердце его сжималось от жалости. В этой робкой, молчаливой девочке, покорно кивающей головой в ответ на его утешения, не было и тени прежней капризной, озорной, безудержно веселой и требовательной к нему Макаки, и Ленька с нарастающей тоской вглядывался в ее некрасивое, словно застывшее в одном выражении, такое незнакомое, но дорогое ему лицо, повторяя с горечью и тревогой: – Макака!.. Улыбнись хоть… засмейся… Подменили тебя, что ли?
– Нет, не подменили меня, Лень… Но всех кругом подменили, – шепотом сказала Макака и, оглянувшись, указала глазами на свой дом.
– А что ж там у вас? Случилось что? – цепляясь за эту надежду, спросил Ленька.
– Нет, не случилось, а просто так как-то… Все стали отдельные. Я тоже отдельная, – серьезно ответила Динка и, словно испугавшись наступающих сумерек, заторопилась: – Я пойду, Лень…
– Погоди… Не думай ты ни о чем… Завтра я рано приеду, тогда пойдем на утес, все расскажешь… Ладно?
Динка опять равнодушно кивнула головой и пошла.
– Макака! – окликнул ее на полдороге Ленька. – Вынеси мне нитки. Нит-ки… – прижав к щели лицо и вытянув губы, раздельно повторил он.
– Сейчас? – спросила девочка.
– Сейчас, сейчас! Я подожду тут, – закивал ей Ленька.
Динка ушла, потом вернулась и принесла катушку белых ниток:
– Я из приданого взяла… Отмотай себе на палочку, а то Катя искать будет.
Ленька отмотал ниток и отдал катушку:
– Положи, где взяла, а то ругать тебя будут.
– Нет, – сказала Динка, пряча катушку в карман. – Меня давно никто не ругает. Всем некогда.
Ленька вернулся на утес поздно. Огня в своей пещере он никогда не зажигал, а в темноте делать было нечего. Сунув руку под камень, он ощупал заветные Степановы бумажки и, втянув на утес доску, лег.
«Для начала хоть десять штук возьму. А остальные тут спрячу… Аккуратней надо, чтоб ни одна бумажка зря не пропала. Люди за них головой рисковали… – И, вспомнив Степана, он мысленно пообещал: – Все сделаю, как надо… Только я, Степан, в бублики вложу и ниткой для верности обмотаю… По своему способу…»
Ночь была короткой. Рассвет застал Леньку уже за работой, а первый пароход отвез его в город. На базаре было еще пустынно. Хлопали железные болты на дверях лавок, открывались рундуки, шли с корзинами торговки… На пристань съезжались возы. Половой в сером холщовом фартуке подметал крыльцо столовой. Рабочие шли завтракать.
