В последний раз открылась и закрылась калитка… Дача опустела; она стояла грустная, с заколоченными окнами и наглухо забитыми дверьми… Желтые листья, тихо кружась, падали на осиротевшее крыльцо, на плечи рыдающей Анюты, на сложенные горкой, оставленные ей в утешение подарки…
– Дети, возьмитесь за руки! – взволнованно распоряжалась Алина. Ей хотелось, чтобы все видели, какие у нее приличные и нарядные сестры. Сама она, чтобы казаться старше, держалась рядом с матерью.
Марина шла быстрой, легкой походкой. Утомленная сборами и бессонной ночью, измученная Динкиными слезами и огорченная отсутствием Лени, она сразу осунулась и побледнела, но ярко-голубые глаза ее сияли… Строгое черное платье с высоким воротником, такое неподходящее для дальней дороги, напоминало ей далекие счастливые дни. Только для одного человека берегла это платье Марина. И Никич, часто взглядывая на нее, тихо, по-стариковски радовался…
Они подошли к пристани. Парохода еще не было. Динка молча вырвала свою руку из Мышкиной руки и отошла в сторону.
Глаза ее безнадежно искали на Волге знакомый пароход… и, не находя его, закипали тяжелыми слезами… А вокруг собирались мальчишки и с любопытством смотрели на отъезжающих.
Минька и Трошка осторожно приблизились к нарядному плащу Динки и, словно не веря своим глазам, тихо окликнули:
– Динка, слышь? Ты, что ли?
Динка обернулась и молча кивнула головой.
– Вы что ж? Уезжаете? Насовсем? – с любопытством спросил Минька.
Трошка, напряженно вытянув шею, ждал ответа.
– Насовсем, – сказала Динка.
– А что ж Ленька? Ведь пароход-то его нынче здесь будет… – удивленно глядя на нее, пробормотал Минька.
Трошка, молча переминаясь с ноги на ногу, смотрел на Динку.
– Насовсем уезжаешь? – тихо переспросил он, и круглое лицо его покрылось испариной, а глаза испуганно замигали.
– Насовсем… – убитым голосом повторила Динка и, порывшись в кармане своего плаща, вынула две красивые запасные пуговицы: – Вот, Трошка, на память. – Она протянула одну Трошке, другую – Миньке.
Мальчики взяли. Минька поиграл пуговицей на ладони и спрятал ее в карман. Трошка зажал в кулак и в третий раз безнадежно спросил:
– Насовсем, значит?
Динка не ответила. К пристани подходил дачный пароход, и слышался громкий голос Алины:
– Дина? Где Дина?
– Прощайте! – сказала Динка и пошла к пристани. Трошка бросился за ней, но Никич крепко взял Динку за руку и повел к матери.
– Вот она. С арбузниками прощалась, – улыбаясь, сказал он. Через несколько минут пароход отошел. Динка стояла на палубе и смотрела на берег… Глаза ее застилал туман.
А два часа спустя там, где вода сливается с небом, в той дальней дали, куда так часто и так безнадежно смотрела Динка, показался белый дымок… Пароход «Надежда» шел к пристани…
Медленно и красиво развернувшись, пароход подошел к пристани. Там уже теснились грузчики, радостными криками приветствуя команду… Ленька, в черных брюках и белой рубашке с матросским воротником, счастливый и гордый, стоял у самого выхода. Глаза его нетерпеливо искали в толпе встречающих знакомую взлохмаченную голову Макаки…
Крепко прижимая к груди обернутые газетной бумагой красные сапожки, Ленька широко улыбался и на всякий случай кивал головой…
Расстояние между пристанью и пароходом быстро уменьшалось… Матросы, размахнувшись, с силой бросили грузчикам свернутые змеей толстые канаты с петлями на концах:
– Лови!
– Есть! – бойко откликнулись грузчики и, поймав на лету канаты, накинули петли на чугунные стойки.
Пароход легко закачался у пристани. Ленька первый вскочил на сходни и, юркнув в толпу грузчиков, громко окликнул:
– Макака!
Грузчики засмеялись, но им было не до Леньки… На сходнях показался капитан…
Ленька обежал всю пристань и, не найдя подруги, заспешил на утес… Новые ботинки его проваливались в песок, бумага на сапожках обтрепалась, и на высунувшихся стальных подковках запрыгали веселые солнечные зайчики.
– Эй, Лень, Лень! – донеслись откуда-то издалека хриплые мальчишеские голоса.
Ленька обернулся… Минька и Трошка, стоя около пристани, отчаянно махали руками и, перебивая друг друга, что-то кричали ему вслед. Но Ленька не остановился. Он спешил на утес.
«Положу там сапожки и побегу на дачу за Макакой… «Пойдем, скажу, я тебе одну чудовинку привез…» Сядем, скипячу чай… – Ленька ощупал в кармане слипшийся комок засахаренных орехов. – А тогда выну сапожки… «Вот, скажу, носи, Макака…»
Ленька представил себе, как обрадуется девочка, как всплеснет руками и засмеется. Потом наденет сапожки и вскочит на камушек, а подковки будут гореть как жар, и нарядные кисточки запрыгают на мягкой сафьяновой коже…
Ленька вскарабкался на обрыв и, увидев перекинутую на утес доску, затрепетал от страха… И то, что Макаки не было на пристани, вдруг показалось ему недобрым знаком… С сильно бьющимся сердцем он подошел к доске, потрогал, крепко ли держится она, с ужасом заглянул в глубокую щель. Далеко внизу бились о камни волны…
