– Я про Розенбергов вспомнил потому, что у каждого незаурядного предателя, когда не за деньги продают, не за виллу на побережье, не под пытками, должен быть свой особенный мотив. Этим мотивом, кстати, очень любят поигрывать спецслужбы, вербуя свою агентуру. И общечеловеческие ценности, выходящие за рамки национальных государственных интересов, очень у них популярны. – Евгений Алексеевич пощекотал пальцами правой руки деревянную ящерку, вырезанную на подлокотнике его кресла. – Так вот у каждого из этих обязательно должен быть мотив, идея, которая позволит ему не считать самого себя предателем. Это очень важно, без этого и предательство для таких людей, скорее всего невозможно, потому что они прекрасно понимают, насколько предательство само по себе гнусно и что любой изменник, в конце концов, не нужен не только тем, кого он предал, но и тем, к кому перебежал, а главное и самому себе. Если такой мотив находится, приживается в душе, человек расчищает заминированное самоедством моральное поле. Тогда с этим хоть как-то можно жить.
Евгений Алексеевич вытер пальцем случайную коньячную каплю на поверхности стола.
– Я почти уверен, что примерно так размышлял и наш бывший дипломат. Он должен был подвести какую-то монолитную философскую плиту под свой поступок, прежде чем его совершить. Не мог по-другому. Предать просто из-за обиды, злости, неполученного назначения… Нет, слишком мелко для него. Он должен был выстроить стройную систему оправдания внутри себя, чтобы себя самого убедить, не предает он, нет, наоборот делает важное и благое дело.
– Я всё равно не понимаю, как можно вот так взять и изменить! – Павел Васильевич заговорил громче обычного.
Евгений Алексеевич молча покивал, поднял свой бокал и глотнул коньяка. Выпил и Павел. Он старался не частить, не опережать посла, но ему всё равно казалось, что собственная трезвость выветривается быстрее.
– Знаете, – снова заговорил Евгений Алексеевич, – когда многое упрощаешь, жить, конечно, становится легче… Только в нашей работе это упрощение, это обесцвечивание, размывание всех деталей в черно-белое единство просто недопустимо. Иначе какие же мы дипломаты? Да и союзники в политическом мире меняются как погода, быстро и часто непредсказуемо. Та же Франция, например, в бывшей колонии которой мы с Вами сейчас пробуем французский коньяк, в разное время была и нашим союзником, и антагонистом, и воевала против нас. С немцами у нас вообще была самая страшная в истории война, а теперь интересы наших народов в Европе гораздо ближе друг другу, чем интересы русских и американцев, когда-то воевавших вместе против германцев. Вы же понимаете, о чем я говорю?
Павел понимал.
– Да что про геополитику вспоминать, – оживился Евгений Алексеевич, – вы сами-то два дня назад что с этим арабским парнем сделали?
– Убедил его, – подумав ответил Павел Васильевич.
– Убедили?! – посол лукаво заулыбался. – Надолго ли?
– Не-е очень, – согласился Павел.
– Да Вы просто развели его, предали другими словами!
– Что значит предал?! – возмутился Павел Васильевич.
– А как же! – настаивал Евгений Алексеевич, – отвлекли его внимание философскими рассуждениями, стихами расслабили и выкрали возлюбленную!
Павел Васильевич вспотел под пиджаком. Он конечно, воспользовался минутной переменой в сознании этого жениха, и девушку выхватил как раз в этот момент, но рассматривал свой поступок исключительно как спасение человека и о собственном предательстве вообще не задумывался. Да и как он мог предать этого чужого ему мужика, которого видел первый раз в жизни! А тут Евгений Алексеевич, ловко подменяя понятия, выставлял его, Павла, чуть ли не предателем потенциального убийцы!
Павел Васильевич задохнулся весь перед решительным отпором. Но, заметив его смятение и предвосхитив желание защититься, посол быстро продолжил:
– Конечно, Вы вкололи ему инъекцию своих философских мыслей, заставили ненадолго поверить в них, а потом сразу же… Правда, – он жестом заткнул скопившиеся во рту у Павла слова, – одновременно с этим Вы спасли другого человека, нашу подданную. Её Вы не только не предали, Вы и ей самой предать не позволили! И это здорово! Но чувствуете какой тонкий парадокс вдруг возникает?
Павел Васильевич почувствовал, что парадокс этот в сочетании с настоявшимся в дубовых бочках алкоголем перемешивает его мозги, не дает сосредоточится. Всегда считавшийся мастером утонченных споров, он и в беседе с послом с удовольствием вкручивал себя в штопор незаурядных рассуждений, но сейчас всё больше проваливался в какую-то интеллектуальную западню.
– Давайте выпьем за Ваш успех! – посол поднял свой бокал и улыбнулся Павлу Васильевичу.
На столике у окна зазвонил внутренний телефон. Евгений Алексеевич извинился, тяжеловато поднялся из кресла и прошагал к аппарату:
– Слушаю, – помолчал немного. – Хорошо, завтра в 11:30, – и положил трубку.
Постоял спиной к Павлу, потом повернулся:
– Помните, как там у Николая Степановича:
Не спасешься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь,
Но молчи, несравненное право
Самому выбирать свою смерть.