– Нельзя Вам, Иван Николаевич, – сказал посол. – Это ваши люди будут нас отсюда вытаскивать, Ваше отсутствие может вызвать у них непредсказуемую реакцию. Еще добровольцы есть?
Все молчали.
– Мое решение примете?
– Примем! – прозвучали сразу несколько голосов.
Климент Борисович закинул ногу на ногу, негромко сказал:
– Хороший повод свести счеты.
– Зато какая свобода внутри раскроется, когда нечего будет терять, – откликнулся кто-то за его спиной.
Посол отпустил спинку стула, на которую опирался руками и выпрямился:
– Павел, – он посмотрел на Павла Васильевича, – я считаю, что лучше тебя с этим никто не справится…
Ошарашенный Павел смотрел в тяжелые живые глаза посла.
– Я?
– А я сделаю все, чтобы твоя семья добралась до дома.
Все рассматривали Павла Васильевича, как совершенно незнакомого человека, впервые появившегося в здании посольства.
– Ну, решили, так решили, – Климент Борисович шаркнул стулом и встал первым. – Времени и, правда, в обрез. Пора, – сказал бодро и направился к выходу.
За ним потянулись и другие, пресс-атташе похлопал Павла по плечу, сказал что-то, а Павел Васильевич и посол все смотрели друг на друга.
– Странный выбор, не кажется Вам? – спросил один из дипломатов Ивана Николаевича, пока они спускались по широкой лестнице на первый этаж.
– Почему странный?
– Не похож Паша на героя, да и двое детей у него.
– Не только у него дети.
– Да, но его дети здесь рядом. И жена. Есть же и одинокие среди нас. Я вот, например.
– Так что ж не вызвались?
– Я?
– Ну, да, – посмотрел на него Иван Николаевич.
Собеседник пожал плечами.
– Евгению Алексеевичу, наверное, виднее.
– Тогда и удивляться нечего.
Павел Васильевич сидел за рулем посольского микроавтобуса. Водительская дверца была открыта, фары выхватывали из наплывшей темноты внутренний дворик, большую уличную вазу с цветами, ствол пальмы, часть забора с металлическими воротами. В руках он держал бутылку водки, из горлышка которой иногда отпивал маленькие глотки. В посольстве был, конечно, и коньяк, и виски, и текила, но сейчас захотелось чего-то родного.
Его жене сказали, что Павел просто останется в арьергарде, сейчас прикроет дверь за всеми и догонит. В последние минуты он прижал к себе сына, поцеловал в губы жену, поднял на руки Настёну.
– Я вас скоро догоню, не бойтесь, – сказал Павел, заметил, как жена на него смотрит, догадался, что через мгновение она всё поймет, и быстро ушел.
Потом, когда шаги в подземелье стихли, он закрыл потайную дверь, завесил ее восточным ковром, придвинул шкаф. Постояв у окна, прислушался к шуму на улице: звуки канонады были все еще далеко и даже не заглушали пение птиц в кронах деревьев и разговор трех полицейских рядом с посольскими воротами. Интересно, полицейских тоже убьют или отпустят?
Павел прошелся по кабинетам опустевшего здания, кое-где зажег свет, поправил шторы, в двух местах открыл окна и включил телевизор. Он мог, конечно, и отказаться, и никто бы его за это не осудил. Но, взглянув тогда в глаза посла, он подумал сразу о том, что своим отказом изменит и своей жене, и своим детям. И Павел согласился обмануть их, чтобы остаться здесь и попытаться защитить. Это решение сложилось в нем моментально, чему помогла, возможно, и прививка, сделанная Евгением Алексеевичем в том самом разговоре. Естественная мысль о самосохранении проникла в сознание Павла Васильевича только сейчас.
Он сделал еще глоток. Прошло пятьдесят две минуты. Наверное, они уже едут к побережью.
Павел Васильевич постепенно погружался в легкую эйфорию. В его голове сооружалась какая-то удивительная пустота, из которой выпорхнули все бытовые мелочи, все лишние обязательства, вообще вся повседневная чепуха. И в этой освободившейся от сорняков живой пустоте поперли с необычайной силой последней радости мысли о бесконечности пространства, о времени, которое невозможно сейчас поторопить, о смерти и бессмертии, о Боге, и о Евгении Алексеевиче, так неожиданно пославшем его на это испытание.
Павел вспомнил, как посол в разговоре с ним назвал измену под пытками тоже заурядным предательством. Неужели он и правда так считает? Выдержать пытку, тем более изощренную и долгую – удел избранных и Павел честно себя к их числу не относил. Еще в юности, читая книжки про героев, он представлял, как будет вести себя в плену и сначала категорически думал, что не предаст ни за что! Но чем старше становился, чем больше узнавал жизнь, тем сложнее было на эту тему фантазировать.
И тогда мысли о преодолении страшных истязаний постепенно сменились рассуждениями о том, как этих пыток не допустить или, в крайнем уж случае, побыстрее оборвать. И насмотревшись фильмов он убедил себя, что всегда сможет плюнуть кровавой слюной в лицо их главарю или пнуть его ногой в пах, спровоцировать свою достойную смерть и никого не выдать. Убедил и больше про это старался не думать.