Но самая главная причина того, почему Трумэн и Ачесон равнодушно восприняли заход Сталина, имела отношение к тому, каким в «мирной ноте» виделось будущее Германии в долгосрочном плане. Поскольку, даже если бы оказалось возможным дать такое определение германского нейтралитета, при котором исключалась бы постоянная угроза советской интервенции, и был бы установлен такой уровень германских вооружений, который не оставлял бы Германию на милость Советского Союза, то это только лишь вернуло бы к жизни дилемму, перед лицом которой Европа оказалась после объединения Германии в 1871 году. Сильная, единая Германия, находящаяся в центре континента и проводящая чисто национальную политику, оказалась несовместимой с миром в Европе. Такая Германия была бы сильнее любой из стран Западной Европы, а возможно, сильнее их всех, вместе взятых. А в 1950-е годы она бы подверглась искушению реваншистскими мечтами, обращенными на Восток, поощряемыми 15 миллионами недавних переселенцев, живших на территориях, которые большинство немцев считали частью своей страны. И это было бы искушением судьбы выпустить на свободу объединенную, нейтральную Германию, да еще так скоро после окончания войны. И более того, такого рода исход дискредитировал бы крупнейшего германского государственного деятеля со времен Бисмарка, отличившегося в истории тем, что он повел Германию в иную сторону от завещанного Бисмарком пути.
Конрад Аденауэр родился в 1876 году в католической Рейнской области, которая вошла в состав Пруссии лишь после Венского конгресса, и он исторически всегда относился с предубеждением к централизованному германскому рейху, управляемому из Берлина. Аденауэр был обер-бургомистром Кёльна начиная с 1917 года, пока не был смещен нацистами в 1933 году. В период правления Гитлера он ушел из политики и проводил время в монастыре. Восстановленный союзниками в должности обер-бургомистра Кельна в марте 1945 года, он был в конце то же года вновь снят, на этот раз британскими оккупационными властями, неодобрительно относившимися к его независимой манере держаться.
Обладая словно высеченным из камня обликом римского императора, Аденауэр также имел острые скулы и слегка раскосые глаза, что давало предположение о наличии в его роду какого-нибудь завоевателя-гунна, прошедшего по Рейнской области в предыдущее тысячелетие. Церемонные манеры Аденауэра, усвоенные им еще в юности, пришедшейся на период перед Первой мировой войной, отражали душевную ясность и безмятежность, удивительные для руководителя побежденной страны, в которой мало кто из взрослых сограждан мог бы гордиться своим политическим прошлым.
В кабинете Аденауэра во дворце Шаумбург, нарядном белом строении вильгельмовского периода, шторы были всегда задернуты, и каждому, кто туда входил, казалось, будто он попал в некий кокон, в котором время остановилось. Душевное равновесие как раз и было тем качеством, которое больше всего требовалось руководителю, дающему стране, имеющей все основания с сомнением относиться к своему прошлому, смелость глядеть в лицо неведомому будущему. К тому моменту, как Аденауэр в возрасте 73 трех лет был избран канцлером, стало казаться, будто вся его предыдущая жизнь была лишь подготовкой к принятию на себя ответственности за восстановление самоуважения своей оккупированной, деморализованной и разделенной страны.
Чувство внутренней уверенности Аденауэра в себе проистекало скорее из веры, чем анализа. Он не был любителем книг или знатоком истории, как Черчилль или де Голль. Но он провел время ссылки в размышлении; он прошел весь путь общественных потрясений, пережитых его страной, и приобрел исключительную интуицию в отношении главных тенденций своего времени. Ему также было свойственно проницательнейшее понимание психологии своих современников, особенно их слабостей. Как-то раз, как я вспоминаю, Аденауэр исследовал вопрос отсутствия сильных лидеров в Германии 1950-х годов. Когда я назвал ему имя одного его самого поразительного современника, Аденауэер ответил в обычной своей лаконичной манере: «Никогда не путайте энергию с силой».
Аденауэр стремился преодолеть бурные страсти Германии приданием своей стране — со всей ее историей экстремизма и ее склонностью к романтизму — репутации надежности. Аденауэр был довольно стар, чтобы помнить Бисмарка в качестве канцлера. Ревностный католический сын Рейнской области, он никогда не принимал в расчет принципы
