Когда Сталин совершал просчеты, как произошло в этот раз, то это случалось из-за его предположения, что его партнеры тоже действуют в рамках реальной политики, причем столь же хладнокровно, что и он сам. В годы, непосредственно следовавшие за окончанием войны, он явно полагал, что ему удастся либо их запугать, либо как минимум дать им понять, что любая попытка добиться уступок от Советского Союза окажется болезненной и продолжительной. Но он также в своих действиях исходил из того, что, когда настанет время урегулирования, Соединенные Штаты пойдут на это, исходя из оценки сложившейся ситуации, и над ними не будет довлеть прошлое. Сталин, казалось, был убежден, что ему не придется платить за грубое и бесцеремонное обращение с демократическими странами.
Все эти допущения оказались, как это ни печально, неверными. Соединенные Штаты не придерживались принципов
Точно так же, как в 1945 году, когда Сталин отнесся к доброй воле Америки как к некоей неизмеримой величине, так и в 1952 году он недооценил пределы разочарования его действиями на протяжении прошедшего периода времени. В период с 1945 по 1948 год руководители Америки были готовы пойти на урегулирование с Советским Союзом, но не желали оказывать, да и были еще не в состоянии саккумулировать массированное давление на Сталина, которое он воспринял бы серьезно. К 1952 году Сталин уже воспринимал давление со стороны Америки достаточно серьезно, но к этому моменту он сумел убедить американских руководителей в своем вероломстве. И потому они восприняли его заход как очередной тактический прием в сражении холодной войны, которая могла окончиться либо победой, либо поражением. Компромисс со Сталиным больше не стоял на повестке дня.
Для инициативы Сталина трудно было выбрать более неподходящее время. «Мирная нота» Сталина появилась менее чем за восемь месяцев до президентских выборов, в которых Трумэн как действующий президент участия не принимал. Даже если бы случилось нечто совершенно невероятное, то есть Трумэн с Ачесоном захотели бы провести переговоры со Сталиным, то у них не хватило бы времени завершить этот процесс.
Для администрации Трумэна «мирная нота» в любом случае предлагала меньше, чем это казалось на первый взгляд. Проблема заключалась не в условиях, которые можно было бы отрегулировать, а в том, каким, судя по этой ноте, видится мир. Германии предстояло стать нейтральной, но вооруженной, причем с ее территории в течение года должны были быть выведены все иностранные войска. И все же каково было точное значение этих терминов? Каким должно было бы быть определение «нейтралитета» и кто будет наблюдать за его соблюдением? Не получит ли Советский Союз постоянного голоса в германских делах, а быть может, и права вето во имя сохранения нейтрального статуса Германии? И в какие места будут выведены иностранные войска? Для западных оккупационных войск ответ был четок и ясен — в Европе не было подходящего места для базы. В 1950-е годы Франция, возможно, и была бы готова принять значительные американские силы, но ненадолго и не без оговорок. Да и американский конгресс не одобрил бы подобной передислокации в случае образования нейтральной, буферной зоны между советскими и американскими войсками. В то время как американские войска должны были бы вернуться в Америку, советские вооруженные силы должны будут только отойти к польской границе, то есть на 160 километров к востоку. Короче говоря, буквальное выполнение предложения Сталина предусматривало бы демонтаж НАТО, только что возникшей организации, в обмен на уход советских войск на расстояние всего 160 км.
Даже если бы статья о выводе войск подразумевала, что советские войска должны были бы вернуться на советскую территорию, возникли бы новые осложнения. Так как вряд ли любой из режимов стран-сателлитов мог бы выжить без присутствия советских войск или гарантии осуществления советской интервенции в случае восстания. Согласился ли бы Сталин на запрет повторного введения советских войск в Восточную Европу в случае, если бы свергалось коммунистическое правительство? В условиях 1952 года ответ на вопрос напрашивался сам собой. Демократические лидеры и представить себе не могли — и были абсолютно правы, — что Сталин, старый большевик, согласится на такие пертурбации.
