Общей чертой различных планов разъединения было установление зон ограничения вооружений в Центральной Европе, в которые определили Германию, Польшу и Чехословакию, и вывод из этих стран ядерного оружия. Для Макмиллана и в меньшей степени для американских руководителей размещение такого оружия носило в первую очередь символический характер. Поскольку в основе ядерной стратегии лежало положение об опоре на американский ядерный арсенал (подавляющая часть которого располагалась за пределами Европейского континента), обсуждение плана разъединения сил с Советами представлялось для Макмиллана относительно безобидным способом выигрыша времени.
Аденауэр выступал против любого из этих планов, поскольку, если бы ядерное оружие было выведено из Германии, оно должно было бы вернуться в Америку, и тем самым разрывалось бы то, что Аденауэр считал критически важным политическим связующим элементом ядерной обороны между Европой и Америкой. Его доводы — или, по крайней мере, доводы его экспертов по вопросам обороны — состояли в том, что до тех пор, пока ядерное оружие размещено на немецкой земле, Советский Союз не рискнет напасть на Центральную Европу, не разрушив этого вида вооружений. А так как это потребует ядерной атаки, то американский ответный удар последовал бы автоматически.
А вот если бы американское ядерное оружие было вывезено из Германии в Америку, то это, так или иначе, открывало бы возможность нападения на Германию при помощи обычных вооружений. Аденауэр не был уверен, ответят ли американские руководители в таком случае ядерной войной в свете возможных опустошений в собственной стране. И проверка переговорных возможностей применительно к Берлину становилась подменой непрекращающихся дебатов относительно военной стратегии Североатлантического альянса.
Стоило Макмиллану или Эйзенхауэру предпринять какую-либо личную политическую инициативу, как реакция партнера часто становилась наглядной иллюстрацией того, что тщеславие никогда не было чуждо государственным деятелям. Хотя они оба были хорошими близкими друзьями, но в начале 1959 года Эйзенхауэр был раздражен вылазкой Макмиллана в Москву; а осенью того же года Макмиллан проявил неучтивость, когда узнал, что Эйзенхауэр пригласил Хрущева в Кэмп-Дэвид:
«Президент, ранее связавший себе руки доктриной «никакой встречи на высшем уровне, если не будет прогресса на встрече министров иностранных дел», теперь пытается от нее отстраниться. И не мог ничего лучшего придумать, как заменить дискуссии приятным времяпрепровождением. Поэтому он приглашает Хрущева провести время с ним в Америке и обещает в ответ посетить с визитом Россию. Все это выглядит довольно странной дипломатией»[860].
Это было не столько странно, сколько неизбежно. Как только Хрущев понял, что Великобритания не станет отдаляться от Америки, он сконцентрировал все свое внимание на Эйзенхауэре. С точки зрения Хрущева, Макмиллан сыграл свою роль, побудив Вашингтон вести переговоры. Поскольку, в конечном счете, единственным собеседником, способным дать то, что искал Хрущев, являлся американский президент. В силу этого главными и существенными оказались дискуссии между Хрущевым и Эйзенхауэром в Кэмп-Дэвиде и между Хрущевым и Кеннеди в Вене. И все же, чем больше Америка и Советский Союз монополизировали международный диалог, тем больше они создавали стимулы среди некоторых членов НАТО для поиска достижения для себя определенной свободы маневра. Поскольку советская угроза Западной Европе уменьшалась вместе с исчезновением общего страха перед Москвой, то и разногласия внутри Североатлантического альянса становились менее рискованными, а де Голль попытался использовать сложившееся положение вещей для поддержки более независимой европейской политики.
Но для Великобритании выбор ведущего не представлял проблемы. Поскольку Макмиллан предпочитал подчинение Америке подчинению Европе, у него не было побудительных мотивов поощрять замыслы де Голля, и он никогда не поддерживал шаги, направленные на отделение Европы от Америки, ни под каким предлогом. Тем не менее, защищая жизненно важные британские интересы, Макмиллан был до мозга костей столь же стоек, как и де Голль. Это стало очевидным во время так называемого «кризиса из-за Скайболта».
