Потом они стояли где-то на мосту, над текучей водой Москвы-реки, и он целовал ее в губы, они пахли мокрыми листьями.
– Кира, никуда тебя не пущу, – говорил он.
А она отвечала, улыбаясь:
– Да – да…
И нельзя, решительно нельзя было понять, что означает это «да», но очень хотелось, чтобы она повторяла его бесконечно.
Вернувшись домой, он не без изумления приметил, что крайнее окно справа, где находилась его комната, освещено. Он вошел в дом и увидел спящего в кресле Вакулу. Голова Вакулы, жирная и седеющая, свалилась набок, только руки, упершиеся в подлокотники, удерживали тело от падения.
Видно, Вакула услышал шаги Петра, он подобрал ноги и приготовился привстать, но Петр не подал голоса, и Вакула замер. Так они долго молчали, не двигаясь с места. Потом Вакула подтянул тяжелое тело, опершись о подлокотники (он устал первым), и, повернувшись к Петру, моргнул.
– Здравствуй… брат.
– Здравствуй.
Вакула поднял пятерню и, запустив ее в седые лохмы, взъерошил их, точно желая разогнать сон. Потом навалился на стол, долго смотрел перед собой – там лежала толстая, в сером переплете книга.
– Вот раскопал здесь кассовую книгу хозяина, – он ткнул коротким пальцем в пол, точно желая этим жестом показать, какого именно хозяина он имеет в виду. – Толковый, я тебе скажу, человек, – он постучал согнутым пальцем по лбу. – Тут у него… и замах, и расчет, и понимание. – Он посмотрел кругом. – Я обошел дом, у него, наверно, детишек много было. Постоял, подумал: зачем было гнать человека – не пойму.
– А его не гнали.
– Положим, гнали, – произнес Вакула сумрачно и зевнул. – Только почему прогнали, сами не знаете, поэтому и говорите, что не гнали.
Петр расхохотался.
– Ты что? – спросил Вакула, скосив на Петра глаза, он не очень понимал, почему смеется брат.
– До чего же ты похож на одного человека! – продолжал хохотать Петр. – Тот тоже все знает и все понимает на сто лет вперед. И думает – за тебя, и говорит – за тебя…
– Кто это? – мрачно спросил Вакула.
– Есть такой человек, – уклончиво ответил Петр.
– Нет, ты скажи, кто? – настаивал Вакула.
Петр хмуро молчал.
– Троцкий, – наконец произнес он.
Теперь умолк и Вакула.
– Этот человек, – Вакула указал взглядом на книгу – разговор о Троцком его не устраивал, – талант. – Он продолжал благодарно смотреть на переплет. – Человека этого я никогда не видел, а по книге этой разумею: на таких, как он, Россия держалась.
– Ты что хочешь от меня, чтобы я сейчас вернул его? – ухмыльнулся Петр.
Вакула раскрыл книгу и, зажав в пятерне диеты, медленно, страница за страницей их выпустил.
– Да нет, пожалуй, уже не вернешь. Он от любви к вам так шарахнулся, что если и найдешь его, так только в том краю России… Ты Кубань помнишь?
– Помню.
– А коли помнишь, ответь: кто там был заводилой, кто был мотором? Кто строил железку, кто гнал поезда, кто молотил хлеб и грузил составы, кто давил масло и наливал цистерны? Кто, скажи.
– Наш брат рабочий, вот кто!
Вакула сокрушенно гаркнул:
– Рабочий-то оно рабочий, да не в нем дело.
– А в ком?
Вакула постучал согнутым пальцем по кассовой книге.
– Вот в ком! Я тебе дело говорю: он пуп земли! – Вакула продолжал упорно стучать пальцем. – Хочешь, скажу, в чем ваша беда? Хочешь?
– Говори.
– Вы жизни не знаете и человека. Да. человека вы не знаете, и в этом все ваши несчастья. Что говорит малютка перво-наперво, когда на свет божий появляется: «Это мое!» Да, да, «мое!», вот и танцуй от этой печки, коли это у тебя в крови. Дай человеку почувствовать силу свою, дай размахнуться уму. Он будет богаче, и ты будешь богаче, он войдет в тело, и тебе перепадет. А вы у него выкромсали сердцевину, оскопили, отняли у него право сказать «мое» и хотите, чтобы он трудился и землю русскую украшал. Не будет он трудиться! Все бурьяном захлестнет, все запаршивеет и сгниет.
– Ну, ты ложись, утро вечера мудренее, – сказал Петр.
Вакула недоуменно взглянул на него.
– А при чем тут утро? – Он захлопнул кассовую книгу и отодвинул прочь. – Если всех хозяев вырубить, кто кормить будет, кто хлеб даст, а? Скажи, кто даст? Мирбах?
Петр вышел: где-то он уже слышал эту фразу о Мирбахе.
А едва забрезжил свет, Петр разбудил Вакулу.
– Вот что, собирайся и уходи! Чтобы духу твоего тут не было.
Вакула ничего не сказал, начал медленно собираться.
Лето восемнадцатого года было знойным. По вечерам небо над Москвой становилось пыльно-багряным, к ветру. День ото дня с Воробьевых гор, с песчаных полей, лежащих на юг и запад от лесистых увалов и скатов левобережья, тянул ветер, жестко-сухой, насыщенный песком и пеплом, – где-то рядом с городом горели леса. Ветер перекрасил город, трава стала серой, пожухла и потускнела листва, деревья и дома стояли в багровом чаду, точно в ожидании большого пожара. Прошел дождь, один, второй, третий, но не победил зноя. Москва-река обмелела, жестокая проседь тронула леса.
У новой России была одна столица. У дипломатов, аккредитованных и неаккредитованных, три.
