— … неделю как прибыл Егор, — на ходу рассказывал Коста поспешая за старым другом по извилистым переходам, — ну сходу — дела, дела, дела… Говорит — разделается с самыми наипервейшими, и смоется далеко и надолго, в сине-море-окиян! И ругается стихами! Из Парижу сбёг, потому как забодали, а здесь он в два раза забоданней.
В Кнессете, рассчитанном на сто двадцать человек, толпилось как минимум двести и ещё немножечко. Депутаты, члены правительства разных рангов, авторитетные политики, представители общин, раввины, наиболее уважаемые дельцы, военные и репортёры, и разумеется — случайный люд.
Вся эта уважаемая публика беседовала, местами галдела, а местами и вовсе — норовила перейти на личности, вплоть до хватания за грудки.
Впрочем, она и обстановка — ни разу не парламентская, а так — сарайчик больших размеров. Сараище.
Только что окна большие, через которые заглядывают любопытные, да ряды кресел и невысокая сцена с президиумом и трибуной. Отделка самая простая — штукатурка с синькой, да развешены невпопад фотографии с примерами героизма времён прошедшей войны, и портреты государственных деятелей Иудеи, чтоб не путался народ. Пахнет штукатуркой, пылью, потом, табаком и алкоголем, едой и больными зубами, одеколоном и ваксой.
— Привоз! — гыкнул Хаим, ввинчиваясь в толпу безо всяко стеснения и чувствуя сибе так хорошо и по родному, как только можит чувствовать одесский жид в родной стихии! На ходу он здоровался, хлопал по спине приятелей, огрызался на враждебные выкрики и уверенно шёл к своей цели — местам в первых рядах.
— Самый цимес, — довольно констатировал Хаим, пристраивая костлявый зад на подлокотнике чужого кресла, — не только хорошо видно, но можно и подискутировать с выступающим, не надсаживая горло.
— Шо ви сибе позволяете! — взвился придавленный задом, интеллигентного сложения человек.
— Ша! — Хаим даже не повернулся, — Я тут вообще-то имею право находиться, а вот за тибе ещё надо посмотреть! Твоей личности в списках што-то не припоминаю!
— Я…
— Головка от патефона, — равнодушно осадил соплеменника Хаим, — а если вдруг шо, то окошко — вон оно, а лететь низенько!
— Ну хоть ви скажите вашему другу, — не унимался придавленный, неуклюже поправляя перекособочившиеся очки, — Ви же из Кантонов, да?
Он говорил как человек, родившийся и выросший в напрочь жидовском местечке, с таким жутким акцентом, что Коста понимал его через раз, хотя казалось бы!
— Из Кантонов? — не унимался очкарик, — Так? У вас, говорят, нет таких безобразий, а…
— Есть, — вздохнул Коста, — вплоть до мордобоя…
Грек машинально потёр кулак, потому как причиной, следствием и главным героем последнего был он сам, и вышло немножечко неудобно, потому как не того…
… и не тех.
Придавленный замолк, а на сцену один за другим начали подниматься выступающие. Повестки самые разные — от международного положения, до вопросов иудаизма и починки изгороди, которую проломили люди шерифа в погоне за нехорошим кем-то.
Председательствующий спикер, перерывая шум, сломал два деревянных молотка и…
… это вызвало ещё одну повестку, о замене штатного плотника Кнессета, ибо ну халтура же! Плотник, сидевший в зале, не постеснялся встать и предложил заменить спикера, ибо болван!
Свои сторонники, к вящему удовольствию Косты, нашлись у каждого, и минут десять было потрачено на интересную и увлекательную ругань — с идиомами, гиперболами и аллюзиями.
Потом был короткий националистический спор, должен ли говорить Панкратов на идише или пусть его на русском? Предмет спора сидел на столе, и болтая ногой в побитом жизнью ботинке, по-дружески общался с президиумом, грызя какой-то сочный фрукт и нимало не беспокоясь обсуждением.
Националисту напомнили, что Егор, он же Шломо, может хоть на иврите не хуже ребе, а вот насчёт личной образованности его, националиста, ещё большой вопрос! Спор закрыл один из авторитетных раввинов, указав на наличие делегатов из Кантонов, и потому говорить присудили на русском.
Панкратов разродился цветистым приветствием на иврите и перешёл-таки на русский. Для начала он объявил о закладке университета в Кантонах…
… после чего перескочил на вопрос признания Иудеей светского брака, и ряда столь же специфических вопросов. Столь недвусмысленное послание игнорировать было нельзя, и…
— Процентная норма какая?! — послышался пронзительный фальцет, и на кресло вскочил с ногами прыщавый юнец, уставившийся на оратора, как на Мошиаха.
— Ноль! — отрезал Егор, — Учащийся берёт кредит непосредственно у университета, а каковы его религиозные убеждения и гендерная принадлежность, роли не играет!
… Иудея сделала решительный шаг на пути становления светским государством.
***
— Вопрос кафров… — начал докладчик, и в зале разом поднялся шум. Спикер застучал молотком, призывая Фольксраад Русских Кантонов к тишине. Сломав молоток, он застучал по столешнице ладонью, которая, судя по звуку, твёрже иной деревяхи!
