Мужчина нажал кнопку управления стеклами, частично опуская окна задних дверей. Устройство внутренней связи снова затрещало, и он выключил звук.
— Твой пассажир не может взять в толк, почему мы опустили стекла в такой проливной дождь, — заметил он.
Каллахэн собрал всю свою силу воли для того, чтобы поднять указательный палец на правой руке. Он напрягся до предела, словно выжимал тяжесть, втрое превосходящую вес его тела. Палец едва заметно задрожал — и все. Он был беспомощен. Совершенно беспомощен. Он видел. Слышал. Но не мог двигаться.
Лимузин приблизился к Мемориальному мосту, на котором почти не было машин, и вдруг сидевший за рулем мужчина вжал в пол педаль акселератора. Мощный двигатель в триста лошадиных сил взревел, и лимузин рванул вперед, пересекая по диагонали двухполосную проезжую часть на мосту; В матовое стекло, отделявшее пассажирский салон, яростно застучали кулаком, но водитель не обратил на это внимания.
Тяжелая бронированная машина пробила ограждение и, пролетев по воздуху, упала в реку.
Удар о воду оказался гораздо сильнее, чем ожидал Калла-хэн. Дернувшись вперед, он повис на ремнях безопасности. Что-то хрустнуло; вероятно, сломалось ребро. Но сиденье водителя бронированного лимузина было оснащено ремнями безопасности с четырьмя точками фиксации, какие используются на гоночных автомобилях. Каллахэн понял, что для мужчины в синем дождевике перегрузка не превысила безопасных значений. Машина начала быстро погружаться в бурлящие глубины Потомака. Каллахэн увидел, что водитель быстро отстегнул свои ремни безопасности и опустил стекло. Затем, отстегнув ремни Каллахэна, он перетащил его за руль.
Каллахэн чувствовал себя мягкой тряпичной куклой. Но он мог видеть. Он мог думать. Он понял, зачем были приоткрыты окна в задних дверцах.
Полицейский, который вовсе не был полицейским, заглушил двигатель и, выбравшись в открытое окно, устремился наверх, к поверхности воды.
Ни у Каллахэна, ни у Хиддрета не было такой возможности: Каллахэн был парализован, а Хиддрет оказался запертым в пассажирском салоне. Стекла застыли на месте, чуть опущенные для того, чтобы открыть доступ воде. Сверхбезопасный лимузин превратился в склеп.
Машина опускалась на речное дно, задрав капот, вероятно, потому, что вода уже заполнила заднее отделение. Но теперь она устремилась и в водительское отделение через окно и через десяток невидимых вентиляционных отверстий. Она поднималась быстро, до уровня груди Каллахэна, до шеи, до подбородка. Еще выше.
Теперь он был вынужден дышать носом, и сколько секунд это еще продлится?
Но тут все вопросы, переплавившись, слились в один вопрос: кто мог пойти на такое?
Вода через нос и рот, бурля, проникла Каллахэну в легкие, и в нем расцвело могучее ощущение, возможно, самое могучее ощущение, которое может познать человеческое тело: асфикция.
Агония удушья усиливалась.
Давление на барабанные перепонки — он был глубоко, глубоко под водой — стало невыносимо мучительным, накладываясь на жуткое ощущение отсутствия воздуха. Однако это что-то означало. Это означало то, что он до сих пор не умер. Смерть безболезненна. Он же ощущал последний удар жизни, ее прощальную боль, отчаянные попытки задержаться еще хоть на мгновение.
Ему хотелось брыкаться, молотить руками, вырываться. Он представил себе, как его руки бурлят воду: но только представил. На самом деле его конечности лишь едва пошевелились, и только.
Он вспомнил то, что говорил мужчина в дождевике, и кое-что стало ему очевидно. «Если понадобится, спасти пассажира ценой собственной жизни». Теперь это предупреждение потеряло смысл. Когда машину вытащат из реки, их обоих уже не будет в живых. Оба захлебнутся. Водитель, оглушенный при ударе о воду, за рулем. И пассажир, ставший жертвой мер предосторожности. Останется только один вопрос: почему Каллахэн сорвался с моста.
Но шел ливень, шоссе было скользким, и Каллахэн ехал с превышением скорости, разве не так?
Ну разумеется, во всем обвинят стрелочника.
