— Удивлен? Нет. Это была моя гипотеза — предположение, которое я проверял. Но мне нужно было знать наверняка. Нок-Ло, помимо всего прочего, стал своего рода экспериментом. Планируя операции вместе с представителем армии Южного Вьетнама, какие последствия можно ожидать? По каким каналам информация попадает к повстанцам? Есть только один способ проверить догадку. И вот теперь мы кое-что выяснили. Перед нами враг, настроенный уничтожить нас, стереть с лица земли — настроенный сердцем, душой и телом. Ну а что на нашей стороне? Кучка попавших сюда неизвестно какими путями бюрократов, считающих, что они по-прежнему работают в Управлении ресурсами бассейна Теннесси[24]. Несколько часов назад, сынок, ты едва не расстался с жизнью. Чем был для тебя Нок-Ло, поражением или победой? Так сразу и не ответишь, правда?
— Сэр, на победу это совсем не похоже.
— Как я уже сказал, Хардэвей погиб потому, что был слабым. Ты выжил, как я и был уверен, потому что ты сильный. Сильный, каким был твой отец — если не ошибаюсь, он был во второй волне при высадке на Красный берег. Сильный, каким был твой дядя, скрывавшийся в лесах и оврагах Сумавы и убивавший офицеров вермахта из старого охотничьего ружья. Никто не сравнится с ними в безжалостности — с этими партизанами Восточной Европы. У меня у самого был такой дядя. Война показывает нам, кто мы такие, Пол. Надеюсь, сегодня ты узнал кое-что о себе. Кое-что такое, что я увидел в тебе еще в лагере Литтл-Крик.
Лейтенант-коммандер Алан Демарест протянул руку к затрепанной книге, лежавшей на столе.
— Ты давно перечитывал Эмерсона?[25] Хочу прочесть тебе один отрывок.
Он начал читать вслух:
— "Великий человек всегда хочет стать маленьким. Почивая на мягких подушках благоприятного положения, он засыпает. Но когда его толкают, мучают, бьют, у него есть шанс чему-то научиться: он должен шевелить мозгами, чтобы выжить; он набирается опыта; узнаёт о своем незнании; исцеляется от безумства тщеславия". По-моему, в старине Ральфе Уолдо что-то есть.
— Я с вами согласен, сэр.
— Поле боя — это также испытательный полигон. Это место, где человек погибает или рождается заново. И не отмахивайся от этих слов как от простого образного выражения. Ты никогда не говорил со своей матерью, каково ей было рожать тебя? Женщины постигают эту истину — для них их жизнь, жизнь их родителей, родителей родителей, жизнь всех людей на планете за десятки тысяч лет сосредоточивается в одном мокром, пищащем, трепещущем комке. В родах нет ничего красивого. Девятимесячный переход от наслаждения к боли. Человек рождается в море околоплодных вод, разорвавшихся тканей, кала, мочи, крови; и ребенок — это ты. Мгновение невыносимых мук. Да, роды — страшная штука, потому что именно боль — это то, что составляет их смысл. И вот я смотрю на тебя, заляпанного вонючими внутренностями другого солдата, гляжу тебе в глаза и вижу человека, родившегося заново.
Потрясенный Джэнсон молча смотрел на него, проникнутый ужасом и завороженный.
Демарест встал из-за стола, не отрывая взгляда. Подойдя к Джэнсону, он положил руку ему на плечо.
— Ради чего вся эта война? У умников с дипломами «Лиги плюща»[26] из Государственного департамента есть толстые папки, в которых, по их разумению, содержится ответ на этот вопрос. На самом деле там один белый шум, бессмысленные рассуждения. То же самое можно сказать про все вооруженные конфликты. Это испытательные полигоны перед настоящим сражением. За последние четыре часа ты познал больше энергии и истощения, больше мук и радостей — больше чистого адреналина, чем большинству людей доводится отведать за всю жизнь. Ты живее тех зомби в уютных квартирах, уверяющих самих себя, как рады они тому, что, в отличие от тебя, находятся в полной безопасности.
Тяжелая белая машина, груженная полуобработанной древесиной, свернула с оживленного шоссе М-11 на Куинз-роуд, ведущую в Кембридж. Она подъехала к ряду стоящих у обочины грузовиков со строительными материалами. То же самое можно сказать про все большие и дряхлеющие университеты: постоянно приходится что-то ремонтировать и перестраивать.
