— Такова природа тайных операций, не так ли? Они полностью никогда не заканчиваются. Всегда находится еще одна болтающаяся ниточка, которую нужно завязать — или отрезать.
— Черт побери, Энгус, ты ведь меня
— Знаю ли? Кто-нибудь по-настоящему знает тебя?
В течение этой перепалки преподаватель и его бывший ученик стояли, направив друг на друга пистолеты. Несмотря на внешнюю выдержку, было видно, что ученого переполняют страх и отвращение. Не вызывало сомнений: Энгус Филдинг убежден, что Джэнсон стал предателем и убийцей.
И его никак не переубедить.
В конце концов, разве не на это указывают
Джэнсон один был свидетелем случившегося. Он один занимался операцией, приведшей к гибели Петера Новака. На его счет переведены миллионы долларов, причем нет никакого объяснения, откуда они взялись. Несомненно, в устранении Новака были заинтересованы могущественные силы; так ли уж невероятно, что эти силы попытались завербовать кого-нибудь вроде Джэнсона, бывшего агента разведслужб, специалиста высочайшего класса, разочаровавшегося в своей работе? Наоборот, подобное предположение кажется вполне допустимым.
Джэнсон прекрасно понимал, какой психологический портрет можно составить по его личному делу; в молодости ему пришлось с лихвой познать предательство, жестокость и страдания. Да, он выжил, но насколько глубокой оказалась душевная травма и были ли вылечены все ее последствия? Начальство никогда не упоминало об этой возможности, но Джэнсон читал это у них в глазах; об этом же свидетельствовали постоянные психологические тесты, которые он должен был проходить: тест Мейерса-Бриггса, тест тематического сознательного восприятия, психологический портрет личности по Арис-тосу — все это имело целью выявить малейшие трещины в его психике. «Насилие — это то, что получается у вас очень, очень, очень хорошо»; ледяная оценка Коллинза. Именно это делало Джэнсона таким ценным для его начальства; но как раз поэтому высокопоставленные чиновники относились к нему настороженно. До тех пор пока он оставался, подобно крепостному орудию, направленным на врага, его считали ниспосланным свыше; но если же ему когда-либо будет суждено развернуться против тех, кто его обучил, кто его использовал, он мог превратиться в неукротимую машину возмездия.
На Джэнсона нахлынули воспоминания десятилетней давности, десятки похожих друг на друга случаев. «Джэнсон — это бойцовая собака, сорвавшаяся с цепи. Его нужно остановить любой ценой». Ему вручалось досье: фамилия и псевдонимы, привычки, перечень обвинений, — которое ему предстояло выучить наизусть и сжечь. Ставки были слишком высоки, и нельзя было рисковать, полагаясь на суд военного трибунала и процедуры «дисциплинарного воздействия»: из-за агента уже поплатились жизнью хорошие люди, его бывшие коллеги. Возмездие настигало отступника в виде пули небольшого калибра в затылок; труп находили в багажнике машины, принадлежавшей какому-нибудь русскому криминальному авторитету, который сам незадолго до этого встречал свой конец. Для тех, кого это интересовало, — а таких, как правило, было очень немного, — жертва была еще одним американским бизнесменом, имевшим дело в Москве и решившим обмануть своих партнеров из русской мафии. И дорого заплатившим за свою ошибку.
Бойцовая собака, сорвавшаяся с цепи, должна быть уничтожена; в Отделе консульских операций на этот счет существовало жесткое правило. Джэнсону — которому самому не раз поручали привести приговор в исполнение — это было известно, как никому другому.
Он постарался тщательно подбирать слова.
— Энгус, сейчас я ничем не могу рассеять твои подозрения. Не знаю, с кем ты только что разговаривал, поэтому у меня нет возможности обсудить достоверность источника информации. Поразительно, как быстро кому-то удалось с тобой связаться. Еще поразительнее, что всего несколькими словами и заверениями тебя убедили направить оружие на человека, которого ты знаешь уже много лет, считавшегося твоим протеже и другом.
— Как кто-то сказал насчет мадам де Сталь, ты неумолимо прав. Скорее неумолимо, чем прав. — Филдинг слабо улыбнулся. — Не пытайся подбирать аргументы. Мы не на уроке.
Джэнсон пристально вгляделся в лицо стареющего ученого; перед ним был человек, искренне боящийся своего коварного, вероломного оппонента. Но он также увидел искорку сомнения — Филдинг не был абсолютно уверен в своих суждениях. «Все свои знания необходимо постоянно критически переоценивать. И при необходимости от них отказываться». Два миниатюрных пистолета продолжали смотреть друг на друга, словно зеркальные отражения.
