— Время от времени Новак выяснял у меня мою точку зрения по тому или иному вопросу. Примерно раз в месяц мы разговаривали по телефону. Раз в год встречались лично. Если честно, Новак мог бы научить меня гораздо большему, чем я его. Но он был замечательным слушателем. В нем не было ни намека на притворство — если не считать того, что он не выставлял напоказ свои знания. И его всегда беспокоили возможные непредвиденные последствия гуманитарного вмешательства. Он хотел быть уверен, что гуманитарный дар в конечном счете не приведет к новым страданиям — что, скажем, помощь беженцам не укрепляет позиции режима, их породившего. Новак знал, что добро не всегда бывает однозначным. Более того, он всегда настаивал на том, что любой поступок может обернуться несправедливостью. Это был основной постулат его веры. Все свои знания необходимо постоянно критически переоценивать и при необходимости от них отказываться.
На землю упали длинные, размытые тени; над часовней колледжа показалось проглядывающее сквозь облака солнце. Джэнсон рассчитывал сузить круг подозреваемых; Филдинг показал ему, насколько он в действительности обширен.
— Ты говоришь, вы с Новаком встречались достаточно нерегулярно, — задал наводящий вопрос Джэнсон.
— У него не было определенных привычек. Он был скорее не отшельником, а кочевником. Человеком странствующим, подобно Эпикрату из Гераклеи, классическому античному мудрецу.
— Но у фонда есть штаб-квартира в Амстердаме.
— Улица Принсенграхт, 1123. Но у помощников Новака есть грустная шутка: «Чем Петер Новак отличается от Всевышнего? Всевышний находится повсюду. Новак находится повсюду, кроме Амстердама».
В его голосе не было веселья. Джэнсон нахмурился.
— Разумеется, у Новака есть и другие советники. Ученые и специалисты, чьи фамилии никогда не упоминаются в средствах массовой информации. Быть может, один из них что-то знает — даже не сознавая значимости этого. Насколько мне известно, Фонд Свободы закрыл все ворота — мне не удается ни с кем связаться, не удается переговорить с кем-нибудь, занимающим достаточно высокое положение и имеющим доступ к информации. Это одна из причин, почему я здесь. Мне необходимо переговорить с людьми, работавшими с Новаком в постоянном контакте. Пусть это осталось в прошлом. Возможно, есть такие, кто в свое время входил в ближний круг, но затем выпал из него. Нельзя исключать, что с Новаком расправились люди из его ближайшего окружения. Филдинг поднял брови.
— То же самое любопытство ты можешь обратить на тех, к кому был близок ты сам.
— На что ты намекаешь?
— Ты спросил меня насчет врагов Петера Новака, и я ответил, что их можно найти повсюду. Позволь мне затронуть одну очень неприятную тему. Насколько ты уверен в своем правительстве?
В голосе Филдинга слились сталь и шелк.
— Ты не договариваешь до конца, — резко ответил Джэнсон.
Филдинг, член знаменитого клуба «По четвергам», говорил о подобных вещах со знанием дела.
— Я только задаю вопрос, — осторожно произнес Филдинг. — Возможно ли, что твои бывшие коллеги из Отдела консульских операций имеют какое-либо отношение к случившемуся?
Джэнсон поморщился: предположение ученого задело больное место; этот вопрос, хотя и очень туманный, терзал его с самых Афин.
— Но почему? — спросил он. — И каким образом?
Филдинг неуютно заерзал в кресле со спинкой в виде арфы, поглаживая руками черные лакированные подлокотники.
— Я ничего не утверждаю. Я даже не делаю предположений. Я задаю вопрос. И все же задумайся. Петер Новак имел больше влияния, чем какое-либо суверенное государство. Не исключено, что он, умышленно или нет, сорвал какую-нибудь операцию, нарушил чьи-то планы, поставил под угрозу аферу каких-либо бюрократов, вывел из себя какого-то могущественного игрока... — Филдинг махнул рукой, обозначая неясный круг возможностей. — Быть может, какой-то американский стратег пришел к выводу, что Новак приобрел слишком сильное влияние, начал угрожать интересам Штатов, став независимым актером на сцене мировой политики?
