— Почему?
— Похоже, Джэнсон угрожал, что обратится к вышестоящему начальству, обвинив своего командира в военных преступлениях.
— Прошу прощения, я должна тщательно в этом разобраться. Что случилось? У солдата-вундеркинда произошел психологический надрыв?
— Нет. Подозрения Джэнсона оказались справедливыми. Вернувшись к своим и поправив свое здоровье, он поднял большой шум — разумеется, в рамках своего ведомства. Он приложил все силы к тому, чтобы его непосредственный начальник предстал перед судом военного трибунала.
— И он добился своего?
Повернувшись к Энсли, помощник госсекретаря пристально посмотрел ей в лицо.
— Вы хотите сказать, что ничего не знаете об этом?
— Давайте отбросим ненужную словесную шелуху, — ответила круглолицая негритянка. — Если у вас есть что сказать, говорите.
— Вам не известно, кто был непосредственным командиром Джэнсона?
Энсли покачала головой, внимательно следя за ним.
— Некто по имени Алан Демарест, — ответил помощник госсекретаря. — Или будет лучше, если я скажу лейтенант-коммандер Демарест.
— "Вижу", — сказал слепой. — Как всегда в минуты большого напряжения, ее южный говор прорвался на поверхность. — Истоки Нила.
— Следующий раз мы встречаемся с нашим другом Джэнсоном, когда он уже учится в Кембриджском университете, по направлению в рамках правительственной программы. Затем он снова оказывается на службе, теперь уже в Отделе консульских операций.
Речь помощника госсекретаря стала резкой и краткой.
— То есть у вас под началом, — уточнила Шарлотта Энсли.
— Да, если так можно сказать.
Голос Коллинза был красноречивее любых слов. Все поняли: Джэнсон был не самым подчиненным подчиненным.
— Давайте-ка на секунду вернемся назад, — сказала Энсли. — Вьетконговский плен, несомненно, стал для Джэнсона серьезной травмой. Возможно, он так и не смог полностью оправиться...
— В физическом отношении он был силен, как никогда...
— Я имела в виду не физическую силу и умственные способности. Но подобные вещи неизбежно оставляют психологические шрамы. Микроскопические трещинки, разломы, скрытые изъяны — как в керамическом горшке. Их не видно до тех пор, пока не произойдет что-то еще, вторая травма. И тогда человек ломается, крошится, рассыпается. Хороший человек становится плохим.
Помощник госсекретаря скептически поднял брови.
— Согласна, это все лишь на уровне предположений, — ровным голосом продолжала Энсли. — Но можем ли мы позволить себе допустить ошибку? Разумеется, пока что нам известно далеко не все. Но здесь я согласна с Дутом. Все сводится к одному вопросу: Джэнсон работает на нас или против нас? Ну, одно мы знаем точно. На нас он не работает.
— Правильно, — подтвердил Коллинз. — И все же...
— А вот на «все же» времени у нас нет, — оборвала его Энсли. — Сейчас нет.
— Этот тип — неподвластная нам переменная, — буркнул Олбрайт. — И без того в сложной и запутанной вероятностной матрице. Для того чтобы оптимизировать выход, необходимо избавиться от этой переменной.
— Между прочим, эта «переменная» отдала три десятилетия своей жизни на служение родине, — огрызнулся Коллинз. — Странно, почему в нашем деле чем высокопарнее слова, тем низменнее поступки.
— Дерек, прекратите! Самые грязные руки у вас — если, конечно, не считать вашего мальчика Джэнсона. Проклятую машинку для убийства. — Представитель РУМО сверкнул глазами на помощника госсекретаря. — Пусть этот Джэнсон попробует свое собственное лекарство. Теперь я выразился достаточно ясно?
Поправив черные пластмассовые очки, Коллинз бросил на аналитика взгляд, полный неприязни. И все же не оставалось сомнений, в какую сторону дует ветер.
