Подобные размышления вызывали серьёзные приступы меланхолии, ведь Кайя хорошо понимала, на что может быть способен машинный разум, которому дали столько времени. Любые усилия на его фоне казались бессмысленными, а единственным подходящим выходом виделся слепой прыжок на одном с Хинко корабле, куда-нибудь подальше отсюда.
Дожить свой век и кануть в лету вместе со всей разумной органической жизнью — чем не план?..
От того, чтобы рассматривать эту идею всерьёз Кайю останавливало лишь стойкое нежелание сдаваться и уходить так просто, ничего не добившись и став той самой жирной точкой для своего вида. Пока существовала надежда на то, что машины ограничатся локальной войной и снова уйдут на несколько десятков тысяч лет, девушка собиралась бороться.
Бороться ради себя, супруга и их дитя, с которым родная мать виделась лишь раз в несколько месяцев. Государственные дела не ждали, а игнорируя их можно было однажды проснуться на пепелище… или не проснуться вовсе, ведь стабильность в Консорциуме пока была величиной очень уж непостоянной и зыбкой.
— Ноль-ноль-девяносто-пять. — Кайя ступила на «мостик» единственного адаптированного для органиков корабля во всём флоте Единения, посреди которого стояла гуманоидная фигура машины, посредством которой Единение предпочитало общаться с ней, Кайей, и другими органиками. — Я хочу задать несколько вопросов…
— Кайя Фал’Зёрстронг. Проходите, и присаживайтесь. — Повинуясь нечеловечески плавному жесту, из «поплывшего» пола выросло одинокое кресло и серый, безликий столик, на котором исходила паром чашка необычно-алого чая. Рядом сиротливо примостилось минималистичное блюдце с любимыми сладостями императрицы.
Всё — идеально-свежее, только что приготовленное, но к этому Кайя уже привыкла. Машинный разум ни разу не постеснялся демонстрировать способность предсказывать каждое её действие, каждую мысль и каждый шаг. Даже сиюминутные озарения Единение прогнозировало, и к моменту встречи с его Гласом, — а это пять-десять минут от силы, — её ждал тёплый приём и ответы на всевозможные вопросы.
— Благодарю. — Кайя проследовала на подготовленное заранее место, не став отказываться, по крайней мере, от заинтересовавшего её напитка. Устроившись в кресле, которое оказалось на ощупь не таким уж и металлическим, императрица сделала первый глоток, обдумывая всё то, что она планировала сказать и о чём хотела спросить.
Глас Единения её не торопил: времени на этот разговор у них традиционно было с избытком. Всё-таки созданной специально для неё машине некуда было торопиться, в отличие от самой девушки.
Кайя размышляла и до того, как пришла сюда. Не могла не размышлять, придя к каким-то выводам и даже составив список вопросов, которые было необходимо задать. Но неуверенность вкупе с желанием обставить всё как можно лучше, — а ещё ответственность перед целой расой, — подталкивали её мысли ко всё новым и новым виткам, уже не открывающим перед девушкой ничего нового.
И потому, в один момент это осознав, она решила подвести под всеми своими размышлениями несмываемую черту, поборов неестественные для неё страх и нервозность.
Единение Систем виделось Кайе огромным, чудовищным механизмом, понять хитросплетения и цели которого разумному было не под силу. У машин не было ничего общего с разумными органическими формами жизни, а это значило, что разумный не мог поставить себя на место кремниевого собеседника.
Отсутствие же этой возможности — суть невозможность обрести понимание. Банально, но так оно и было: разумные переставали понимать друг друга, даже если не отличались ничем кроме внешнего вида и рациона, а уж различия в мышлении могли навеки развести потенциальных друзей по разные стороны баррикад. Те же инсекты, принеся галактике невероятную пользу, всё равно оставались изгоями. И не только из-за своих агрессивных сородичей, ведь с последними встречался один обыватель из сотни тысяч.
Просто гуманоиды не могли их понять, а значит и принять. И если гуманоид от инсектоида в плане различий в мышлении находился на расстоянии в километр, то тот же гуманоид от машины вполне мог оказаться вообще на другом краю планетоида.
А если принять бескомпромиссные возможности машинного разума, то напрашивался пугающий своей безальтернативностью вывод: единственным способом ведения дел с машинами являлось почти что слепое следование их приказам. Потому что просьба или намёк некоей силы, способной стереть с лица галактики всю органическую жизнь, обязательна к исполнению — и никак иначе.
Добавить к этому отсутствие сколь-нибудь значимой ныне информации, и слепота резко перестанет быть чем-то метафорическим.
Так зачем тогда, спросите, Кайя нагрянула к старому «знакомцу» — ноль-ноль девяносто пятому вместо того, чтобы заниматься проблемами Консорциума в системе и ждать возможности вернуться к мужу? Тут свою роль сыграло сразу несколько факторов, но основных было всего два.
