Слишком близко. Ненавижу, когда кто-то подбирается ко мне настолько… близко. Ухмыляется во весь рот, глубоко затягивается и тушит сигарету о белоснежную раковину, осыпав её серым пеплом. Шипит. Скосив глаза, наблюдаю за тем, как бычок кружится вместе с потоком воды из крана, не может протиснуться в узкие дырки решётки. Куда угодно смотреть – на него больше не могу.
Скулы вспыхнули, стоило только ему измениться в лице. Взгляд. Теперь жадный. Я бы назвал его… голодным. Но только чего ему так на меня пялиться?
Шею начинает ломить с новой силой, словно притаившаяся было незначительная боль коварным паучком начинает расползаться по паутине тончайших нервов.
– Отпусти.
– А я уже подумал, что ты решил поспать. Давай-ка я тебя подержу.
И держит же, скотина! Держит, толкнув на раковину и впечатав меня в её борт своим телом, прижимается и свободной рукой обхватывает поперёк торса.
Пальцами сжимаю его запястье, силясь отодрать от себя, невольно отмечая причудливый узор черных татуировок.
Вырываюсь – сжимает ещё сильнее. Тупой болью окатывает рёбра.
Привстаю на носки, пытаюсь локтем двинуть, но так близко, что просто не замахнуться.
Снова чёртова раковина под пальцами.
– Ларри – хитрый лис… Скажи-ка, прелесть, как давно он тебя нашёл? Решил придержать на особый случай?
Ага, конечно, случай вроде этого? Бредит.
– Ты больной?! Никто меня не находил! Я привёз чёртову пиццу и… И вот я здесь, обжимаюсь в толкане с явно нездоровым мужиком. Отпусти!
Мычание в ответ. Сомневаюсь, что он вообще изволил меня услышать.
Хорошенько дёргает, и когда картинка встаёт на место, мои глаза снова находят отражение.
Наше.
Жутко, сюрреалистично.
Слишком похожи и слишком… разные в тот же миг.
Молодой мужчина и перепуганный мальчишка.
Я как рак красный, дыхание выдаёт, и он… с лихорадочным жадным блеском в глазах.
– Линзы, верно? – уже шепчет, почти прижавшись сухими шершавыми губами к моей скуле.
Тесно, пугающе тесно. Так тесно, что я явственно чувствую запах геля для душа, табака и того самого, оставшегося на куртке, парфюма.
Медленно, пропуская короткие пряди сквозь пальцы, отпускает затылок и пристраивает ладонь на моё бедро. Внимательно наблюдает за выражением моего лица в зеркале. Или он на себя смотрит? Не разобрать.
– А ты дрожишь.
Да, спасибо, блять, сам будто не чувствую, как колотит.
– Ты явно болен.
Хрипло смеётся, кажется, словно у него что-то скребёт в горле.
Опускает взгляд, пялится на мои ключицы. Да, худющий, выпирают. У него же – выступающие мышцы и, по сравнению с моими руками-палочками, нефиговый рельефный бицепс. И пресс, должно быть, чёртовыми идеальными кубиками… Такие, как он, любят себя, чертовски любят, а значит и старательно выхоливают бренное тело, лелеют его, балуют.
– Болен? Немного, да…– соглашается со мной слишком легко и не перестаёт шарить чёртовой разрисованной культяпкой по моему телу, с бедра перебравшись на поясницу, задирает майку, касается кожи, легонько царапает. – Башка трещит с похмелюги.
Морщусь. Отвратительное чувство.
– Перестань.
– А как же благоговейный трепет перед кумиром?
Откровенно издевается надо мной, продолжая негромко посмеиваться, почти урчать и, чуть ослабив хватку, тискать.
Отвожу локоть назад и втискиваю его между нами, упираюсь в солнечное сплетение и пытаюсь оттеснить его, скинуть загребущие горячие ласты.
Всё так странно, словно не в этой реальности. Да и разве это я? Я по ту сторону зеркала? Горячая вода всё течёт… Жарко, дурманит, и в линзах становится всё дискомфортнее. Теперь уже и вовсе не различаю лиц.
– Я и не фанатею, самовлюбленный урод.
Выбиться бы и свалить, свалить подальше… Наверх, на площадку к туевой хуче народа. Двинуть бы по его и без того подправленной роже, да только не видать мне тогда обещанных зелёных бумажек. Прекрасных зелёных бумажек, ради которых я и ввязался во всё это.
– Ты льстишь нам обоим, детка.
Меня перекашивает, и лицо словно судорогой сводит. Прямо как тогда, когда зубы болят, штуки три разом.
Смесь беспомощности и такой адовой усталости, что и вырываться уже не так и хочется. На мгновение мне уже не хочется дёргаться. Всего на мгновение… Просто закрыть глаза и раствориться в том, что гордо именуется вселенной. Брехня всё, просто большое чёрное Ничто.
Прикосновение к шее губами, влажное, расплывается пятном…
Разжимаю пальцы, позволяю рукам просто повиснуть вдоль тела безжизненными плетьми.
Тут же перехватывает поудобнее, теперь совсем близко-близко, плотно…
Ощущаю биение его сердца и ещё более явственно чувствую, как топорщится ширинка на его джинсах.
– Уже не такой вредный? Давай по-быстрому?
Не считаю нужным даже отвечать на это. И, должно быть, мистер Ясуперзвезда расценивает это как подчинение.
Перехватывает, разворачивает к себе лицом. Не двигаюсь, и у него выходит это так легко, словно я манекен или полая кукла.
Нагретый фаянс давит на поясницу, облокачиваюсь на него.
Насыщенный денёк, ничего не скажешь…
Наблюдаю из-под полуприкрытых век. Ведёт ладонью по моему плечу, пристально вглядываясь, и пристраивает ладонь сбоку на моей шее так, чтобы большим пальцем касаться скулы, гладить её.
