Поскольку он в тот момент, не будучи еще слишком пьяным, сразу все понял: и что Антон работал с оборудованием Университета просто так, по собственному желанию, и что он не подчинялся ни их внутреннему трудовому распорядку, ни каким-либо иным правилам принятым в институте, и что на него ни в коей мере не распространялись ограничения, накладываемые трудовым договором. В том числе и патентные. Поскольку в случае с Антоном патентные права на открытый им материал не переходили автоматически к Университету, а оставались за самим первооткрывателем. И это было уже слишком. «Не-ет, – едва не возопил Горский, – нет, вы меня просто в могилу сведете! Вот вы все, – он по очереди указал на Павла Андреевича, а затем на Катю. – Ну как же вы могли допустить, чтобы не оформленный еще сотрудник занимался научными исследованиями?» На это Катя, довольно сильно уже захмелевшая, спокойно возразила ему, что: «Кто ж знал?!» После чего снова принялась ворковать со своим начальником. Но тут со своего кресла поднялся и сам Антон, на которого Горский отчего-то посмотрел с некоторым испугом, и произнес, что, мол, все деньги тлен, и что ему вообще ничего не надо. Правда, он тут же неловко откашлялся в кулак и спокойно добавил: «Пятьдесят процентов, а остальное как хотите». На что Горский лишь отчаянно махнул рукой и словно побитый пес отправился восвояси, по всей видимости в свой кабинет, напиваться там в одиночестве.
До дома Антон с Катей ехали уже на такси. Они теперь могли себе это позволить. Во всяком случае сам Антон, который и без того был уже вовсе не бедным человеком, а после того как выяснилось, что он теперь будет получать еще и деньги от патента, так стал уже и попросту богатым. Правда насколько богатым, Антон, конечно, еще не знал тогда. А Катя, ну что ей оставалось, – всего лишь взять своего «любимого лаборанта», как она его теперь уже называла, под ручку, и насколько возможно сильно прижаться к нему. И все же, когда они добрались наконец до ее дома и поднялись в квартиру, Антон вдруг мягко отстранил ее от себя и сообщил, что: «Вот так он просто не может».
– Чего ты не можешь, Тош? – Катя вновь к нему прильнула.
– Вот так не могу, – Антон сделал какой-то неопределенный жест. – Кать, тебе нужно немного прийти в себя, а мне, – он отчего-то тяжело вздохнул, – тоже надо немножко пройтись. Да вот заодно и с собакой погуляю. А ты, пока нас нет, приготовь что-нибудь вкусное.
И все же Катерина как-то не слишком его поняла. Отчего и сама теперь от него отстранилась и посмотрела на своего, почти уже состоявшегося любовника, недоуменно и, пожалуй, даже слегка насмешливо. И это Антона уже разозлило:
– Кать, – обратился он вновь к девушке, – не могу я вот так, да и не хочу прямо с порога и сразу в койку. Я же человек все-таки, а не… – он посмотрел на Дружка, – да и не в этом даже дело. Главное, что ты, и именно ты человек. И я просто не могу обойтись с тобой грубо. Прости, но не могу. Ты ведь очень дорога мне и я не хочу обидеть тебя сразу и в первую же ночь.
Катерина была настолько поражена услышанным, что на секунду буквально застыла на месте. Она теперь уже во все глаза смотрела на Антона и никак не могла понять, чего же с ним такого могло произойти за минувший год, чтобы он так переменился. Ведь это был уже совсем другой человек. Сильный, умный и… деликатный.
– Боже мой, Тош, – у нее на глазах навернулись даже слезы, – со мной так еще никто не разговаривал. Но прошу, не надо больше, я ведь и так уже, кажется, люблю тебя, и не хочу чтобы ты разбил мне сердце.
Однако Антон ничего не ответил на эту последнюю реплику девушки, приняв все за пьяную и, конечно же, не вполне осмысленную болтовню. Наконец он ушел. А Катя взялась было накрывать на стол в большой комнате, да что-то вдруг села на тахту, которая там у нее стояла и тихо заплакала. Так прошло несколько минут, по прошествии которых девушка все-таки нашла в себе силы подняться и продолжила, теперь уже почти механически собирать на стол. Минут через двадцать, вместе с повеселевшим уже Дружком, вернулся и сам Антон, который больше не стал ничего говорить, а просто взял и прямо с порога обнял ее. Катя спросила:
– Ну, а как же тогда человеческие отношения? Ведь мы же не собаки с тобой, – она тоже посмотрела на Дружка. – Ведь ты это, кажется, имел в виду, когда уходил?
– Прости, Катюш, но не могу я. И все понимаю, что надо, наверное, и посидеть при свечах, и поговорить о чем-то возвышенном, но не могу, – после чего поцеловал ее уже крепко и прямо в губы.
И это были, конечно, совсем иные слова. И хотя они не проникали в самую глубину души, но совершенно ясно давали понять, что Антон любил Катю. Что он не просто думал о ней, а именно любил. Как ветер любит море, как горы любят снег, как мужчина любит женщину. И это было намного сильнее любых, даже самых возвышенных рассуждений.
