Я представила, как маленький Зак стряпал свое произведение – и вдруг увидел снег, как он бежал вон в порыве радости, как он хотел с кем-то ею поделиться – и нашел нас, как он ломал свои конфетки, а фруктовые начинки, конечно, забывал вытаскивать, – теперь получится шоколадный суп пополам с компотом или молоко обязательно подгорит… Скажите мне, стены дома моего, почему бы нам не жить шикарно и не варить весело? Зачем воспоминания о прошлом, зачем надежды на грядущее, зачем в душе взрослый мужчина с грустными глазами? Я не знаю тебя, я не умею разговаривать с тобой, у меня нет слов выразить свое отношение к тебе – неразумная и маленькая! – даже меньше Зэкери: он знает, как жить в своем мире, а я не знаю, как выжить в своем мирке…
И будто праздник свалился на голову: все чему-то радовались, тут же накрыли на стол, на ночь глядя включили магнитофон. Верно, не у меня одной возникло ощущение, что дом превратился в совершенно невиданное место с причудами – в свету ламп все плывут зимние тени, за окнами, в темноте двигаются светлые блики, отмечаем какую-то неизвестность и малыш Стюарт сегодня за повара – не оттого ли снег пошел?
… Стюарт Литтл – мышонок такой есть…
– Зэкери! Ау! Официант!
Наконец появился Зак и разлил нам очень светлый напиток.
– Ну, – говорю, – так и знала, что ты какао сваришь вместо шоколада.
Он хохотал громче всех и потехи ради неуверенно засовывал кончик языка в свой стакан…
Колебалась в воздухе музыка: не мелодия, а будто шкафы двигают – странное заклинание от Depeche Mode «Personal Jesus». Перед глазами что-то дрогнуло и расплылось пятном. Не знаю отчего, но я вдруг вспомнила синий стаканчик, в котором когда-то очень давно разводила свою детскую акварель. Вода мутнеет не сразу, а будто неохотно соединяется с чем-то чуждым, грязным, что плавает где-нибудь в одном месте лохматым, расползающимся сгустком. Так и слеза зародится в железе, омочит слегка уголки нижнего века и вдруг ворвется морской соленой волной, зальет весь глаз, искажая зрение, наполняя все предметы вокруг беспомощной болью. И хочется тогда взять кисточку и добавить в это неясное изображение хорошую, чистую краску…
Раздражалась впечатлительная творческая душа, будто все в мире было до того глупо и нелепо! Дурацкая палитра! – словно тюбики, заготовки, растворы упали на пол и перемешались, как попало, испортили друг друга. Вот всплывают темные роговицы Зэкери, раз и навсегда карие глаза… Я бы выкрасила их в голубой цвет… на фоне светлых волос. У меня получился бы некий поэтичный блондин со сверкающими очами, в которых нет места секретам, грусти, ужасным предсказаниям. Отдайте черные краски и мрачные тона! Они нужны мне для того, чтобы создать лицо одного человека – еще более темным, жгучим – и это не потому, что оно позорное клеймо на моей совести, грех на душе или дурное воспоминание в сердце, – это рана, зверски выжженная на всей моей жизни…
Где-то далеко в мире раздался посторонний звук. Будто что-то упало или сломалось, – в любом случае, не стало чего-то. Механизм закончил свою игру. Зэкери запутался в стуле и никак не мог вылезть, чтобы сменить кассету. Внезапно я увидела их всех, визуально расплывающихся в искусственном свете дурацкой люстры. Три руки протянулись и пожали мою. Каждый знал все – настолько, насколько смог понять. Я почувствовала, как снова потекли слезы… А еще я почувствовала, что у меня болит внутри глаз.
5. Сняла свой топ, откинула одеяло и стала лежать так. Надо было подумать. Было прохладно. Снег не прекращался. Перевернулась на постели Анна и тихо застонала.
– Энджи! Что?
– Все болит и болит, – прошептала она…
Падает снег, седой от темноты. Я вдруг представила, что на улице, под каким-нибудь деревом стоит лохматая старушка, почти сказочная, и пощелкивает пальцами в такт каждой падающей снежинке: «Так, так, так… Больше, больше…». А на кухне домовой, устав прятать ножи, устроился на окне и машет, и машет ей. А завтра утром Зак взгромоздится на ту же раму. Они даже похожи: оба маленькие, косматые, смешливые забавники – и смешные… Один – дедушка, другой – красный молодец… У Зака в комнате стоит большая фарфоровая игрушка в виде толстого человечка с кружкой, похожего на героев Рабле пирующего фольклора. Вероятно, в этом образе шотландского кредо гнездится днем не очень-то сытый студенческий домовой.
Потом вдруг полетели осенние листья. Желтые, желтые, а я мету их со двора. Где-то там, далеко, ведет дорожка по ступенькам в школьный класс с зелеными партами.
