… У него были гладкие русые волосы и серые глаза. Серые и жестокие, как военная сталь; блестящие, как желтые волчьи зрачки перед костром. Такой он был загадочный и недоступный, что я создала из него поэтический образ собственной любви – колючих стрел и солнца, блестящего, как жар на щите. Постоянно каждая ассоциация возвращается к языческим истокам, постоянно душа стремится к прошедшему взрыву своей звездности, – как будто прошлое обретает настоящую жизнь именно тогда, когда становится прошлым. И мой Ноэль получил прозвище Аполлон. Я потом сама запуталась и уже не знала, какое имя настоящее: Аполлон или Ноэль? Помню ли, как я его любила? Возможно, что уже и не помню. В памяти осталась лишь электричка и мелькающие мокрые холмы по пути на Кузбасс. Я случайно подняла глаза и увидела прямо перед собой, на соседней скамейке, взрослого парня с русыми волосами и светлыми глазами. Он был так похож на будущего Ноэля, которого я никогда не узнаю. Это было то – во всей своей красе! – что я теряла с болью собственника и чувством неизменной ревности, то, во имя чего я облагораживалась и строила лучшие надежды, то, что не отвечало взаимностью, но могло бы ответить и, может быть, ответило бы позже взрослым голосом и взрослым сердцем; это было именно то – любимое, но брошенное мною… ради другого!
– Я не люблю тебя, – прошептала я.
И слезы внезапной этой утраты расплывались по глазам, измоченным дождем еще не последнего циклона. Бог не дал человеку два сердца, и не удастся прожить в услужении двум мечтам – однонаправленным, но из-за этого еще более противоположным. Так и остались черты того лица в субъективном восприятии чертами самой последней невозможности, которая только возможна. Я вижу иногда Аполлонов в толпе, но они кажутся такими необычными, неземными, несуществующими, холодными, мерцающими сплошной поэтической красотой, воспевать которую отказались все мои произведения…
Совсем по-другому зажглась новая звезда. Другим был он и мир вокруг него – другое выражение глаз и их цвет, и сердце… И другим делалось мое собственное сердце. Все, что началось потом – была новая, принципиально новая жизнь, яркая, как озорные огоньки в его глазах, пестрая, как его родина, шумная, как национальная музыка, … красивая, добрая и гордая. Все, чем я живу – это игрушечная жизнь, потому что слишком прекрасная. Все представляется мне легко и просто – там, где он, нет и не может быть проблем – ТАМ, есть смысл делать все, что в голову взбредет – ТАМ, вместо солнца бог ездит по небу на колеснице – ТАМ. Он – все, в чем мне везло и в чем не везло, чего мне не хватало; он – тот, с кем пожизненно делила удачу, и оттого все неудачи умножались ровно на два… После него дождь кругом – теплый летний ливень… Ты промываешь мою душу, как кристалл…
Словно слова горячей молитвы отзвучали в ушах… Течет из глаз лекарство от перенапряжения. Летит снег в лицо да застывает на оконном стекле. Свет вдоль по улице – от белесой тучи. Блестят, наверное, собственные зрачки, но мне не видно. Пригрела я голову в новой стране, но совершенно не знаю, как же такое случилось – словно перенесли меня через пространство. Помню только, что провалилась на экзаменах в Оксфорде, но было мне это ужасно все равно. Жизнь как хоровод, а я в середине – не зная, кто я и где я…
Где-то, на краю земли, стоит игрушечный домик – там мы с ним и живем. Но мне кажется, что я не знаю эту девушку – красивую с распущенными волосами, в модных топах; она сильная и гордая – в каждой ее черточке эти качества! – она получила целый мир, знает все, что было и будет, она уже почти-почти научилась колдовать и она бессмертна… А он? Кто видел его кроме нее – кто видел его настоящего? Никто даже не знает, что он – это квинтэссенция всего истинного, будто открылось слепым глазам новое созвездие. А может быть, меня здесь и нет? Может быть, это прежнее страдание страдает, запертое наконец на веки вечные? А настоящая я там, с ним – счастливая-пресчастливая?…
… Мне часто холодно и одиноко, и кажется, сам ужас поселился в моей комнате. Я теряю смысл, оттого что живу в реальности. О, но ведь ты был-был моим! Хоть один миг! Летом, утром я открывала первый свой журнал и смотрела на тебя. И тогда я еще тебя не знала… Казалось, ты принадлежишь только мне, потому что твое изображение лежит у меня в ящике. И я смотрела на твое лицо и взгляда не могла отвести – спрашивала в пустоту, кто же ты такой! И вдруг будто узнала, по одним глазам, по одной-единственной фотографии, а потом, сама не понимая, вдруг захотела, чтоб ты меня поцеловал. Уже целый год я помню, как тогда разгорелось мое сердце и впервые появилось какое-то чувство, трепетнее которого не было на свете. Слезы текли по щекам и сохли, как и сейчас. А я не понимала, что уже люблю тебя… Целое лето провели мы вместе, и я стала сходить с ума… Потом я поняла, что ты – достояние толпы. Механически покупала журнал за журналом, и чем больше становилась кипа, тем меньше ты был моим…
Так зачем я тебя люблю?
