Сейчас, задвинув двери креслом, и вытащив папку, Ленка улыбнулась, развязывая тесемки. В тот год она даже ночью вскакивала, проверить. Страшно боялась, что тайный дневник найдет мама, или Светка. А после забыла бояться, таким это все стало детским, ненастоящим.
Ленка села на пол, и раскрыв папку, отложила в сторону тетрадь. Повертела в руках конверт с марками Львова. Подумала с раскаянием, Кострома, наверное, там ждет, ее ответа. А что ему писать-то?
И вытащила другую, тонкую тетрадку. В клетку. В линейку она не любила. Тут тоже были исписаны несколько листов, вернее, по паре строчек на каждом. Она хотела написать Валику Панчу. И не сумела. Когда были вместе, болтали обо всем, и Ленке было легко и здорово, язык не примерзал к небу, как то бывало с ней часто, если надо говорить с новым, почти незнакомым человеком. Будто Валик, как ее Рыбка. Или Пашка Санич.
Перебирая листки, Ленка покачала головой. Нет. Совсем не как Пашка. Другое. А что — не могла понять. Думала, он позвонит и боялась звонка. Потому что по телефону это тоже так, будто совсем новые люди, он станет ждать, что она скажет, а она бе-ме и не сумеет, а Валик обидится. Когда мама не позвала ее, Ленка, конечно, страшно взъярилась. Но одновременно было облегчение, и сейчас она себя за него ругала.
На одном листочке было написано:
«Привет, Валик от пишущей машинки!»
На другом:
«Панч, пишет тебе Ленка Малая. Как ты там, Валик? А я вот»
И дальше пустота.
На третьем вообще всякие рисуночки, сидела и чиркала ручкой. А после разозлилась. Потому что, вот уже лахудра, пацан болеет, а она не может написать даже несколько легких словечек.
Путевка была вложена в тетрадь. Лист бумаги, с графами. В них под круглой жирной печатью уже вписаны ее данные, адрес, дата заезда — второе января, и дата убытия — 12 января (десять дней, стукнуло сердце, непонятно, радуясь или пугаясь). А внизу небольшие расчеты, а после них — к оплате — десять процентов от суммы — семнадцать рублей ноль-ноль копеек.
Ленка аккуратно сложила листок на место. Ох, эти семнадцать рублей. Обычно до зарплаты мама перехватывала десятку или пятнадцать. Не каждый месяц, но часто. А тут еще праздник на носу, кругом выкидывают дефициты. И надо купить, то банку горошка на оливье, то Ирочка взяла по блату палку сырокопченой колбасы.
Так что мама сперва согласилась, на путевку, но когда услышала про деньги, ахнула и стала рассказывать, что денег-то нету, и что же нам делать? Как всегда, Ленке тут же попало.
— Господи, — восклицала мама, быстро ходя по коридору и держа на лбу мокрую марлю (у нее болела голова), — да что за наказание такое? Откуда я возьму эти двадцать рублей? Откуда? Мне что снова бежать побираться? А еще мандарины, и надо же купить на холодец! И у нас кончается сахар! Не было печали, так ты еще со своими путешествиями!
— У меня есть десять рублей, — сказала Ленка, — дай еще десять, и нормально.
— Ты едешь, на все каникулы! У тебя должны там быть хоть какие-то деньги! Карманные. Наверное.
Алла Дмитриевна снова намочила тряпку, ушла в спальню и бережно легла, вытянувшись и придерживая компресс под темной челкой.
— Не нужны, — убедительно возразила Ленка, — там же кормят. От пуза, мне рассказывали девчонки. Зачем мне там деньги. Будет трояк, и хватит.
— Погоди, — Алла Дмитриевна села, нашаривая ногой тапочек, — ты сказала есть? А откуда у тебя?
Ленка возвела глаза к потолку в тонких трещинах.
— Я же тебе говорила. Про Олесю. И джинсы. Она мне…
— О Боже, — перебила ее мама, — ты все-таки взяла с девочки деньги? Какой стыд. Моя дочь и берет деньги!
— Мама! Я их заработала!
Алла Дмитриевна еще что-то восклицала, стеная, но Ленка уже развернулась, влезла в свои самопальные джинсы и ушла из дому. Чтоб не слушать. По дороге к Рыбке отчаянно соображала, где же ей эту десятку взять. Но Оля, открыв двери, сразу же сунула в руки телефонную трубку.
— Это тебя. Мать звонит. — сказала шепотом.
— Лена, — умирающим голосом произнесла трубка, — Лена, ну хорошо, я позвоню Виктору Василичу, будут тебе эти деньги.
Сейчас все было позади, и сидя на полу, с листком в руках, Ленка затосковала уже по другой причине. Тот страх ушел, а на его место пришли другие. Страшно ехать одной, на целых десять дней, она и не подумала сначала, это же новые люди, лагерь, спальня с чужими девчонками. Какие-то непонятные взрослые со своими тараканами. А еще вдруг он уехал? Или уедет на каникулы? Надо бы как-то позвонить, найти номер санатория, позвать к телефону. Сказать, привет, Валик Панч. Я еду вот. К тебе. А вдруг ему это вовсе не надо?
Она сложила листок и уставилась на полку, где стояли кораллы и большая розовая раковина.
А тебе, Ленка Малая? Тебе надо? И зачем?
