На сцене Вера Полуэктовна прощалась с народом, выкрикивая напутствия. И так же стремительно удалилась, топоча каблуками. Дима с облегчением плюхнулся на свое место и сразу же сунул в рот мокрую линейку. Стеллочка содрогнулась и отодвинула журнальчик подальше от мятого пиджака человека коммунистического завтра.
— Внимание, — с нажимом произнесла директриса, — вни-ма-ние! Кому нужно уйти, официальная часть закончена. А желающие могут остаться еще на полчаса, Александр Николаевич расскажет о методах искусственного дыхания при спасении пострадавших.
Кресла захлопали и через пять минут суматохи в зале остались почти одни девочки, хихикая и оглядываясь, поправляли волосы и лямочки черных фартуков.
— Рот в рот, — прокомментировал Саня Андросов, он было поднялся, но увидев, что Олеся сидит, сел тоже, задирая ногу и коленом упираясь в спинку кресла перед собой.
— И это тоже, — согласился Алик, вытаскивая вперед стул. Выпрямился, оглядывая зал, — ну, кто смелый?
Девочки шептались, переглядываясь. И замолчали. По паркету простукали четкие шаги. Олеся уверенно шла к Алику, откидывая рукой гладкие, стриженые длинным каре пряди. Качались круглые бедра под коротким коричневым подолом. Мелькали икры, обтянутые светлыми колготками.
Алик указал рукой на стул, и Олеся села, кладя ногу на ногу и одергивая подол.
— Сейчас я покажу вам, как правильно прощупать пульс на запястье…
Он взял ее руку, кладя пальцы повыше ладони.
— Вот бля, — очень громко в наступившей тишине сказал Саня Андросов. Грохнуло кресло, затрещало, хлопнуло отпущенное сиденье. Тяжело ступая, Саня продрался через сидящих, и пошел к двери, набычивая темную голову. На боку болталась спортивная сумка.
— Андросов, — Валечка поспешила следом, хватая натянутый ремень, но Саня дернул плечом и вышел, со всего маху треснув дверями.
Алик рассказывал, поворачивая Олесину руку, она улыбалась, кивая и встряхивая гладкими соломенными волосами. Валечка топталась у закрытой двери.
— Оль, мне пора, — вполголоса сказала Ленка, — я пойду, там мать. Им же ехать вот.
— Семки, ты остаешься? — Оля дернула Викочку за локоть. Та кивнула, не отводя взгляда от стула, на котором Алик укладывал Олесю, набрасывая на полураскрытый рот белый платочек.
— Ладно, мотай, Малая. Мы с Семки еще к бабушке забежим, она там банки просила забрать, с вареньем.
В вестибюле Ленка остановилась. У светлого окна стоял Саня, черным силуэтом, тугим, как свернутая пружина. Ленка подумала и нерешительно подошла ближе.
— Сань? Ты не думай, там же ничего. Ну… В общем… Там платок и все такое. Как помнишь, в медпункте нам показывала Кузька.
Саня молчал и не поворачивался. И Ленка смешалась, не зная, что еще сказать. И вообще, чего стала говорить-то.
— Иди ты, Каток, — вдруг хрипло ответил Саня, — все вы… одинаковые.
И выругался, громко и грубо.
Ленка горячо вспыхнула, отступая, споткнулась, дипломат стукнулся об ногу. Отвернулась и пошла на улицу, закусывая губу. Подумаешь, герой нашего времени. Страдалец. Все, значит, мы… много сильно понимает…
Но теплое неяркое солнце, клонясь за макушками тополей, вдруг напомнило о времени, а значит, о том, что у нее, у Ленки, сегодня свидание с Ганей. Которого любит Оля Рыбка, и не знает, что Ленка тоже влюблена, и тайком сегодня уйдет, чтоб с ним быть. Целоваться.
Она побежала к остановке, увидела, как из-за угла выворачивает автобус и припустила быстрее. Стараясь не думать о том, что Саня прав, и она тоже такая вот — одинаковая.
— Мечты сбываются… и не сбываются… любовь приходит к нам совсем не так…
Ганя прервался, берясь за острый штакетник разболтанной калитки, побренчал на пальце ключами. В полумраке, разбавленном светом высокого фонаря, блеснули зубы в улыбке:
— Да, Малая? Ну что, зайдем, посидим малехо?
Ленка переступила ноющими ногами и оглянулась. Улочка, набитая разнокалиберными дачными домишками, была пуста и пятниста. Белые стенки казались бледно-желтыми, пожухлая листва на ивах и акациях — серой. И между серым и желтым — резкие черные тени, от кольев заборчиков, от квадратов домов и крыш. Вдоль улочки поддувал ледяной сквознячок, лапая ноги в тонких колготках. А еще ноги сильно болели, уже два часа Ленка с Ганей лазили по вечерним улицам, потому что долго не посидишь нигде — холодно. А в кино почему-то не пошли, и попросить об этом она застеснялась. Она вообще мало что говорила, язык плохо слушался, и боялась сморозить глупость. Только кивала и смеялась в нужных местах. Нет, что-то там начала рассказывать, когда медленно шли пустой улицей мимо длинного портового забора, но Ганя стал мурлыкать, разглядывая дома и деревья, и она умолкла, думая — ему неинтересно.
— Замерзла? — спросил, уже поворачиваясь к ней широкой спиной в толстой вязаной кофте и скрежеща ключом в замке, — счас погреемся.
— Там печка? — удивилась Ленка с надеждой, зябко поводя плечами. Волосы пересыпались холодными прядями по скулам. И тут же подумала испуганно, уже скоро десять, а вдруг станет топить, это ж время. Мать вообще зарежет, а завтра будет молчать, отводя глаза, вроде Ленка заразная.
