Приснилось, с мрачным облегчением поняла Ленка, наконец, меняя позу, шурша клеенкой и укладываясь удобнее. Надо же, голова совсем ясная, а оно снится, как настоящее.
Да, с готовностью сказала ей ясная голова. И поставила Ленку на блестящий паркет перед длинным столом в учительской. Стол рядом с окном, и потому сидящие маячат черными силуэтами без лиц, а ее наверняка видно очень даже хорошо. Стоит, как в заученном когда-то стихотворении, на юру. Еще смеялись в классе, когда Элина объясняла, что такое «на юру» и что к имени «Юра» никакого отношения это не имеет.
— И что нам с тобой делать, Каткова? — вопрошал усталый металлический голос, неясно чей, будто собранный сразу из нескольких, из голоса Кочерги, директрисы, а еще классной — математички. И вроде бы даже русачки, которая была самая нормальная, но струсила и стала, как они все.
Ленка опустила глаза к блеску натертого паркета. Молча стояла, разглядывая деревянные плашки, а голос нудел, перечисляя ее грехи и было их без числа. Она и сама понимала — со всех сторон виновата. Но что делать, не знала совсем.
Кажется, теперь я знаю, почему Толька Приходько сбегал из дома по три раза на год, думала, пристально глядя в пол. Может быть, есть место, где ничего этого нет. Где все совершенно по-другому. И вдруг, если сбежать, его можно найти…
Устала слушать и подняла голову, открывая глаза.
В половинку длинного окна, отгороженного ширмой, бил яркий солнечный свет, зажигал бликами какие-то никелированные трубки и плоскости.
— Ой, — сказал за ширмой голос, и зашипел сквозь зубы, — да ой, же!
— Еще два раза, — прогудел мужской голос в ответ, — и до свадьбы заживет. Все, уже все. И не суйте пальцы, куда не надо.
Под шум и шевеление, шаги и скрежет стульев Ленка села, моргая и держа одеялко у груди. В кабинете кто-то замурлыкал, передвигаясь и звеня дверцами шкафчиков. Она кашлянула и пение смолкло.
— Пора, красавица, проснись, — густо сказал мужской голос, — а-аткрой сомкнуты негой взоры! Открыла?
— Я? — сипло со сна спросила Ленка, спуская ноги на пол и нашаривая ступней сапожки.
— Ты, ты. Просыпайся, мне уже из школы два раза звонили. Автобус у вас в… сейчас…
Зашуршала бумажка, что-то звякнуло на столе.
— В четырнадцать сорок. Тебе велено ноги в руки и успеть. Или в школу или на автовокзал. Слышишь?
— Да.
Ленка шарила в сумке, вынимая пудреницу, раскрыла, разглядывая по отдельности заспанные глаза, нос, рот, провела языком по зубам, поморщившись.
— Вылезай. У меня смена кончается, вместе и выйдем. Умываться будешь?
Ленка вздохнула и вышла, застегнув на животе надоевшую пуговицу джинсов. От стола ей улыбнулся молодой врач с черными усами и в белой шапочке ведерком на черных волосах. Толкнул пальцем зубную щетку в целлофанчике и мятый тюбик.
— Полотенце висит, вон. Туалет по коридору до конца и налево. Мухой давай, пока народ не набежал. Зубы тут почистишь, а я пока журнал заполню.
Потом Ленка топталась у металлической раковины в углу, а доктор что-то писал и время от времени спрашивал в спину уверенным голосом:
— Фио полное как?
— Каткова, — недоумевая, отвечала она, выплюнув воду и держа на весу щетку, — Елена Сергеевна.
— Адрес домашний. Угу… год и дата рождения…
Когда повернулась, расправляя жесткое вафельное полотенечко, поднял над столом листочек, улыбнулся, протягивая.
— Вот тебе, Елена Сергеевна, справка, о том, что поступила к нам с подвывихом лодыжки, вечером. И была вылечена мною, для дальнейших танцулек и попрыгайств.
— Зачем? — Ленка держала листок с уверенной росписью и жирным штампом.
— Затем, чтоб меньше тебя там щемили, в твоей школе, за то, что убежала и ночевала незнамо где. Скажи спасибо, дядя Геннадий Иванович.
— С-спасибо, дядя, ой, Геннадий Иванович.
— Можно просто Гена, — разрешил доктор, стряхивая с волос шапочку и кидая ее на вешалку, где уже болтался халат.
Оказался он, и, правда, совсем молодым, с ярким лицом и шальными пристальными, чересчур светлыми глазами.
— Ну, готова? Надевай свой лапсердак. Пошли.
— Я не могу. Мне нужно к Панчу. К Валику. Он как?
— А, — спохватился доктор Гена, — так увезли его, еще утром. Ты спала.
— Как увезли? — Ленка опустила руки с висящим на них пальто, — куда?
— По месту лечения. Там все, история болезни, палата, лекарства его. У нас машина как раз туда шла, быстро собрали и мухой погрузили.
Пристальные глаза следили за ней. Доктор надевал куртку, поправлял под ней клетчатый лохматый шарф.
— Я… — голос у Ленки упал. И мысли разбежались.
— Я… а он ничего? Для меня ничего? Не передал?
— Золота-брильянтов? — уточнил врач, и покачал головой с сожалением, — нет, Лена-Леночка, ничего. Сонный был, ему же укол вкатили, так что, уложили и поехал.
Ленка медленно надела пальто. Взяла сумку. Вспомнила вяло, там, в биологии, остался на кровати свитерок, ну и черт с ним. Не нужно ей в школу, сил нет никаких.
Вместе они вышли в яркое плотное солнце, такое, будто масляное, трогающее блестящими пальцами детскую карусельку в маленьком парке и голые ветки тополей вдоль аллеи.
