Ленка аккуратно положила джинсы рядом на диван.
— Угу. Тоже мне — горе.
Алла Дмитриевна опустила воздетые к бигуди руки и потрясенно уставилась на дочь.
— Ты мне грубишь? Лена!
— Да нет же! Я хочу сказать, что бывает горе — настоящее. А не вот это вот, где взять раскладушку для теть Кати. Ну, приедут, мам. Потом уедут. Да и черт с ними, погуляют неделю тут. Тоже мне…
— И это моя дочь!
Руки снова метнулись к потолку, по дороге пощупав звякнувшие железочки.
Ленка встала, подхватывая синие жесткие штанины. Под причитания мамы ушла к окну, села за швейную машину и крутанула круглую деревянную ручку.
— Да ты вообще… после того, что наворотила с этой своей поездочкой. И со своими девицами. Господи! Да за что мне такое…
— Горе, — подсказала Ленка, расправляя штанину.
— Да, — горько согласилась Алла Дмитриевна и вышла из комнаты, сильно хлопнув дверью, но тут же ее снова распахивая.
Ленка опустила руки на колени. И стала смотреть в серое окно, слушая, как звякают железки, которые мама швыряла на полку под зеркалом. Вот причитания прервало шипение сквозь зубы (волосы запутались в резинке, отметила Ленка), потом мать чертыхнулась, что-то там роняя (и руки у нее уже трясутся, поняла Ленка, давно зная, что и как), швырнула еще что-то и быстро ступая, ушла в кухню, там хлопнула дверцами буфета. Запахло корвалолом.
Лена сидела, глядя в окно.
В дверях тонко прозвенела рюмочка, стукаясь о край пузырька.
— Ты… — дрожащим голосом сказала Алла Дмитриевна, — ты такая черствая! Вся в свою бабку! За что мне такое…
— Наказание! — закричала Ленка, вскакивая и дергая несчастные Олесины джинсы, — да! Я твое наказание! Чего ты меня гнобишь, а? Ну что ты от меня хочешь? Ты хоть раз сказала бы, Лена, давай сядем, поговорим. Чтоб я тебе рассказала, про свои горя. А не те. Не те, что ты мне. Пальту я завидую, еще ерунда какая-то. Блин! Ну я же тебе дочка, мам. Как Светочка твоя.
— Ты что, ты ругаешься? Это слово, ты сказала…
— Я сказала — яппонский городовой! Как семкин батя. И что?
— Если бы я знала! Если бы кто мне сказал, когда в роддоме мне тебя, на руки… — мама всхлипнула, криво держа остро пахнущую рюмочку.
— Утопила бы, да? Как котенка ненужного! Чего тебе надо, мам? От меня? Оценки? Ну, так одни пятерки вон!
— Поступать! — закричала Алла Дмитриевна, — ты не готовишься со-вер-шен-но! И эти твои… парни. А ты должна…
— Кому?
— Что? — мама отступила, с недоумением глядя в яростное лицо.
— Кому я должна? Не понимаю, кому?
— Мы тебя кормим, — с достоинством проговорила Алла Дмитриевна дрожащим голосом, — ты учишься. Бесплатно, между прочим. Родители и государство тебя. А ты.
— Так вы родители, мам. Вам положено детей растить и кормить. Ну… ты почему вечно ляпаешь всякую ерунду. Как попугай какой-то. Должна-должна. Да что за жизнь такая, сплошные охи, стоны и кругом я должна. Так не бывает!
Мама вцепилась в тугие нерасчесанные кудряшки, ушла в коридор, качая головой и несвязно восклицая.
Ленка с треском захлопнула двери. Но они тут же с треском распахнулись.
— Не смей запираться! Я еще не знаю, что ты тут собралась. Одна. После этих своих… странных записок.
Ленка снова бухнулась на диван. Через набегающие слезы смешной стеклянный шарик, подвешенный к люстре, стал похожим на лохматую звезду с острыми во все стороны лучиками.
— И я по-прежнему жду, что ты мне все объяснишь!
— Нет.
— Значит, нет? — в голосе мамы была грозная растерянность.
Ленка кивнула, забирая со скул волосы. Руки тоже дрожали, ну вот, ее золотая мама добилась своего, теперь и ей впору глотать корвалол.
— Если бы со мной по-другому, я бы сказала. Может быть. А так мне ужасно интересно, ты поверишь хоть разочек, что я не обязательно жуткая пропащая девка, даже если секреты. И вообще, мне нужно писать анатомию. Завтра контрольная.
Она ушла к столу, села, раскладывая книги и нагибая голову.
Какая тоска. И даже побыть одной никак не получается. Мать выросла в коммуналке, где постоянно туча народу, и ей оно совсем не мешает. А Ленке необходимо одиночество и где его взять? Самое смешное, что бояться закрытых дверей мама стала как раз из-за любимой своей Светочки, это она умудрялась выпить с Петькой пузырь шампанского, шепотом хихикая, а потом еще три часа зажиматься на диване. А один раз Петечка вырубился прям у них в комнате, нарыгал на пол, и был великий скандал. Светке как с гуся вода, а младшая сестра теперь должна расхлебывать.
— Алло, — раздраженно говорила в коридоре мама, — алло? Вы что молчите? Вас не слышно. Кого? Лену? Уж извините, она села готовиться к контрольной. Да…
— Мам? — Ленка вскочила, роняя тетрадь, выскочила в коридор, выхватывая трубку из материной руки, — алло? Кто…
— Перезвонит, — нервно сказала Алла Дмитриевна, — ну и что это? Явно межгород, это что? Это теперь тебе из Феодосии еще будут названивать, да?
— Феодосии, — потерянно повторила Ленка, опуская руку с зажатой рубкой.
И закричала, бросая ее на полку.
— Это Феодосия? Ты что? Почему ты? Это меня же!
