– Почему вы замолчали, Петр Ионович? – с участием спросил я. – Не можете вспомнить? Хотите, помогу? – он зыркнул на меня и снова опустил взгляд. – Что ж, раз вы так просите... Никто, Петр Ионович, ни один человек, не выступил против ввода войск в Чехословакию. Все протесты были на уровне правительств тех стран, которые вы, видимо, почитаете за цивилизованный мир. США, Великобритания, Франция, Канада... ещё Дания и почему-то Парагвай. Хотя очень понятно, почему – у них там почти двадцать лет диктатура генерала Стресснера, ярого антикоммуниста, которому по нраву всё, что в пику мировому коммунистическому движению. Хорошая компания, а, Петр Ионович? Соединенные Штаты, которые восемь лет как вторглись во Вьетнам, французы всего десять лет назад проиграли войну в Алжире, Англия топит в крови Северную Ирландию и собирается начать Вторую тресковую войну... слышали о первой? Очень забавный случай, потом как-нибудь расскажу. Ну и Дания – великая демократия, во главе которой стоит самая настоящая королева, Маргрете Вторая зовут, член НАТО, владеющий очень важными землями – Гренландией и стратегическими датскими проливами. Уж поверьте, если эта Дания даже подумает о том, чтобы, например, встать на социалистический путь развития и вступить в Варшавский договор, там тут же появятся американские, английские и даже французские войска. Может, ещё и ФРГ подключится, хотя ей особо нечем похвастаться. Вот и всё. Понимаете?
– Нет, – упрямо буркнул Якир.
– Я считал вас умнее, – сказал я с легким сожалением. – Ваши товарищи по борьбе, которые 25 августа 1968 года вышли на Красную площадь, были солидарны вот с этими самыми США, Францией, Великобританией, Данией и даже с Парагваем. Или возьмем заявление отечественных, так сказать, правозащитников, написанное через год после тех событий. Присутствует, конечно, «весь мир с надеждой следил». Вы же тоже подписали это заявление, Петр Ионович? Или мне память изменяет?
– Не изменяет, – неохотно ответил он. – Подписал. И сейчас бы подписал. Нельзя вторгаться в независимые страны.
– То есть вы готовы сделать заявление для западной прессы с осуждением войны во Вьетнаме и с требованием предоставить ирландскому народу право самому решать свою судьбу? – я наклонился к Якиру и проникновенно посмотрел ему в глаза. – Или же вы сейчас скажете, что это совсем другое?
– Это их дела, пусть они сами в них разбираются...
– Как забавно получается, Петр Ионович... США есть дело до наших дел, простите за тавтологию – ведь Чехословакия это внутреннее дело социалистических стран. США есть дело до наших диссидентов, то есть до вас и других антисоветчиков – они дают вам приют, позволяют публиковаться, целую радиостанцию на коротких волнах для таких, как вы, завели. Но в обратную сторону – нельзя, никак нельзя. Нельзя осуждать США за вторжение в Камбоджу или Сальвадор и установление там дружественных им режимов. Нельзя осуждать Британию, которая никак не готова расстаться с куском Ирландии. Даже Парагвай, где давится всё, в чем этому генералу Альфредо Стресснеру мерещится коммунизм, видимо, осуждать нельзя. А им можно всё! Не поясните эту несомненно гениальную мысль?
Он промолчал.
Я выждал несколько минут и решил закругляться.
– У вас очень любопытная система взглядов, Петр Ионович, – сказал я. – Никакой последовательности, одна борьба с советской властью, которая застит вам глаза. Но даже эту борьбу вы ведете странно. Здесь вы с советской властью согласны, здесь не согласны, здесь рыбу заворачивали, а здесь вообще что-то невообразимое... наверное, зря вас тогда реабилитировали. Сидели бы сейчас в лагере, были бы сосредоточены на выживании, и никакая Чехословакия вас бы не заботила. На этом вынужден попрощаться... Конвой!
Кажется, Якир встрепенулся и собирался что-то возразить, но в комнату вошел сержант – и все возражения так и остались не проговоренными.
***
Когда я ставил полковнику Денисову условия, на которых я буду работать по делу Якира, то совершенно не представлял, о чем идет речь. И если бы начальник задал хоть один уточняющий вопрос, я оказался бы в очень неприятной ситуации. Но Денисов не задал, я получил небольшую фору, которую надо признаться, растратил предельно бездарно – впрочем, положение обязывало, поскольку у мужчины, на котором вдруг повисли заботы о женщине и пусть ещё не рожденном, но всё равно ребенке, резко меняются приоритеты. Вот и для меня диссиденты отошли на второй план, я обдумывал свои будущие действия по остаточному принципу. Собственно, даже к Якиру я пошел без ясной цели – мне вдруг захотелось повторить тот январский опыт, побеседовать тет-а-тет, чтобы нам никто не мешал, а между нами не лежал протокол допроса. В принципе, своей цели я добился – беседа прошла, хотя и не совсем так, как я надеялся.
