У Татьяны, как оказалось, была собственная гордость – или что-то очень похожее, фиг знает, как это назвать. В общем, она тут же, на коленке, написала заявление по собственному и потребовала немедленно его завизировать, заявив, что работать в одном театре с «этим животным» не собирается. К чести Любимова, он не стал пороть горячку, отвел Татьяну в свой кабинет, напоил чаем и предложил гораздо более разумный выход. До конца сезона оставался месяц, и ей нужно было выйти на сцену всего несколько раз в очень небольших ролях, потом у театра начинались гастроли, которые тоже вполне могли обойтись без её участия. Поэтому Любимов посоветовал Татьяне взять пару месяцев за свой счет, потом оформить обычный отпуск, ну а в августе она плавно перейдет в декрет, который по нынешним законам длился полгода. В общем, в театр ей надо было вернуться только в следующем мае, когда будут распределять роли в спектаклях на будущий сезон, ну а там как в сказке – либо ишак сдохнет, либо падишах. Все необходимые бумаги оформили быстро – у Любимова всё происходило либо быстро, либо очень быстро, – после чего Татьяна поехала ко мне на Фестивальную, начисто забыв о моей командировке. Не думала она и о том, как будет жить без зарплаты – до этого ей помогал Высоцкий, но теперь этот канал был надежно перекрыт.
Поскольку дело происходило днем в пятницу, Нины в моей квартире не оказалось, и я так и не решил, к лучшему или к худшему. К отчаянно трезвонящей в звонок Татьяне вышла соседка – та самая Лидия Николаевна, которая выслушала душераздирающую историю, сумела сложить одно с другим и выдала девушке все мои контакты, то есть телефон и адрес в Сумах, и разрешила позвонить от себя. Правда, телефон молчал – я как раз был на работе, общался с Семичастным или уже переваривал побег Антонины Гинзбург. Поэтому Татьяна позвонила Любимову, тот в её малой просьбе не отказал, с кем-то пообщался – и вскоре у неё на руках был билет на поезд «Москва-Сумы», до отправления которого оставалось несколько часов. Она успела заехать к себе в Коньково, покидать в чемодан разные тряпочки, а с вокзала дала телеграмму, чтобы благородно предупредить меня о своем приезде, а не потому, что боялась оказаться в Сумах утром в субботу и одна.
Уже в поезде Татьяна, конечно, успокоилась и почти согласилась со своим внутренним голосом, который упрямо твердил, что это был очень опрометчивый поступок – неизвестно же, как я восприму известие о том, что стану отцом, может, подобно Высоцкому начнут гонять её прямо на привокзальной площади незнакомого города. Но она мужественно выдержала четырнадцать часов дороги, за которую заплакала всего два раза.
***
Потом, после всех сказочных процедур, у нас с ней был долгий разговор по душам и моё предложение о женитьбе, хотя душой я понимал, что сложно рассчитывать на верность женщины, которая несколько лет фактически приносила себя в жертву Высоцкому. Через год Татьяна вернется обратно на Таганку, откуда Высоцкого никто, конечно же, не прогонит, и неизвестно, что она сделает, если тот протрезвеет, соберется с мыслями и упадет ей в ноги.
Но по моим представлениям о жизни, ребенок должен рождаться в полной семье, ну а как сложится потом – бог весть; поэтому я и предложил Татьяне стать моей женой. К моему удивлению, она не стала соглашаться сразу и кричать «да» на моё предложение, а взяла время на «подумать». Я согласился, что подумать ей не помешает – она действительно была немного не от мира сего, но для артистов это, скорее, правило, а не исключение.
Татьяна думала уже два месяца, полностью взяв на себя обеспечение моего существования в Сумах. Сам город ей, кажется, понравился, она постоянно гуляла по его пыльным улочкам, ходила по магазинам и готовила мне по будням завтраки и ужины, а по выходным – и обеды с полдниками.
Кулинарные способности Татьяны меня немного удивили, но потом я осознал, что в 1972 году проще найти воду на Луне, чем не умеющую готовить советскую девушку. Всяких закусочных и столовых в стране на всех не хватало, и любая женщина вынуждена была проводить у плиты уйму времени, чтобы прокормить своего мужика. Исключения были, конечно, куда без них, но я подозревал, что у этих исключений родители работали либо на Старой площади в ЦК КПСС, либо в других подобных структурах, а мажорам умение готовить ни к чему – за них это делала прислуга родителей.
Татьяна к мажорам не относилась, её родители – вернее, мать и отчим – были самыми простыми по любым меркам люди, и было удивительно, что в такой семье выросла девушка, очень похожая сразу на всех итальянских кинозвезд сразу. Конечно, это сходство было очень условным, лишь в некоторых ракурсах, но у Татьяны была живая мимика, которая быстро западала прямо в сердце после очень недолгого общения. Мне и самому хотелось видеть эту девушку и её гримаски снова и снова.
