В общем, Татьяна действительно была идеальной женой. Правда, она поставила мне условие, которое я, впрочем, принял без возражений – я не должен был при ней играть на гитаре. Гитару я спрятал в кофр, кофр убрал в шкаф за зимнюю одежду и накрыл дополнительно лишним покрывалом. Ну а тягу к музыке компенсировал сейшенами с бывшей группой Савы. Ребята против моего присутствия не возражали, они вообще уже считали меня за своего, да и с новым пареньком мы быстро нашли общий язык. Так что жизнь у меня была такая, что в ней не было места никаким украинским националистам любого разлива.
***
– Витя, всё готово, мой руки и садись, – донесся из кухни голос Татьяны.
За мытьем рук Татьяна почему-то следила очень строго, но я считал, что любой человек имеет право на странности. Мне это было нетрудно, ей приятно – а что ещё нужно для гармонии в доме? С ещё одной её странностью я боролся, но без особого успеха – она не любила, когда я готовил простые вещи, которые умел. Впрочем, ещё один проведенный на скорую руку сеанс психотерапии показал лишь обычный страх стать ненужной – и с ним приходилось считаться, хотя я был уверен, что когда-нибудь Татьяна от него избавится.
– Как обстановка в театре? – поинтересовался я, подвигая к себе тарелку с картошкой и котлетой по-киевски.
В театр Татьяну устроил я – заглянул к Чернышеву после майских праздников, подарил бутылку самого лучшего коньяка, добытого не без помощи полковника Чепака, и поблагодарил за подготовку художественной самодеятельности. Третье место нашей «труппы» худрук поначалу принял негативно, но я полунамеками объяснил ситуацию с языковыми требованиями, на что он покивал понимающе – в театре из-за этих требований играли инсценировки Шевченко и Украинки, на которые народ, откровенно говоря, не ломился и лишний билетик у входа не выпрашивал. Поэтому мы оба посчитали результат конкурса нашей общей победой, под это дело слегка ополовинили ту бутылку – и между рюмками я упомянул, что в городе появилась актриса Больших и Малых театров прямиком из Москвы. Чернышев заинтересовался, но когда узнал детали, поскучнел, согласившись лишь, что Татьяне желательно поддерживать форму. У него даже нашлась половина ставки – то ли случайно, то ли приберегаемая как раз на подобный случай, он взял Татьяну на договор – и уже со следующего дня та включилась в репетиционный процесс, а потом даже несколько раз выходила на сцену, пусть и не в главных ролях. Кажется, ей это даже нравилось – она действительно хотела быть нужной и востребованной.
– Нормальная обстановка, – она чуть улыбнулась. – С Таганкой не сравнить. Но они на следующей неделе уезжают на гастроли, а я не могу поехать с ними. И мой договор заканчивается... Не уверена, что его стоит продлевать. Это неправильно.
– Неправильно, – согласился я. – Через неделю меня ждут в Москве.
– Как в Москве? – вскинулась она и тревожно глянула на меня.
– Вот так, – я вернул улыбку. – Это вы, актеры, птицы вольные. А я человек служивый, приказали – надо выполнять, а не спрашивать. Но неделю дали, значит, ничего страшного или срочного.
Это было не совсем так. В советских условиях актеры тоже были служивыми людьми, поскольку где-то служили в обязательном порядке – в театрах, при киностудии или в театрах-студиях киноактера, который имелся в каждой уважающей себя республике. Но сейчас Татьяна была именно что вольной птицей. Я её мог даже оставить в Сумах – она нашла общий язык и даже подружилась с матерью «моего» Орехова, а у той в начале июня вдруг появилась собственная однокомнатная квартира. Я тогда старательно радовался вместе с ней, удивляясь щедрости руководства сахарной фабрики, которая вдруг вспомнила про бытовые условия ветерана войны и труда, и ни слова не сказал про запоздалый подарок щедрого Чепака. Это был, кстати, ещё один повод ничего не делать с украинскими националистами, а отложить эту проблему до возвращения в Москву.
Я рассказал Татьяне про звонок своего начальника, но опустил ту часть, которая связана с моральным разложением, чтобы под этим не понимали неведомые мне жалобщики. Если я верно понял намеки полковника Денисова, он этой жалобой собирался подтереться – то ли сам, то ли с моей помощью. Но это можно было выяснить лишь в нашем управлении.
– Ты со мной? Или останешься с Ольгой Николаевной? – на всякий случай дал ей возможность выбора.
Татьяна решительно помотала головой.
– Нет, с тобой, – сказала она. – Город хороший, но я к нему никак не привыкну. Да и что я тут буду делать без тебя?
– То же самое, что и со мной, только без меня, – я снова улыбнулся, показывая, что шучу. – Мама в тебе души не чает, с театром можно договориться, чтобы ещё на месяц договор продлили, часть труппы у них наверняка тут останется, можно продолжать репетиции...
