– Входил ли с вами в контакт КГБ до того, как вы отказались от руководства фондом?
– КГБ со мной никогда в контакт не входил. Я не имел контактов с КГБ.
– Но, по сведениям «Вестей из СССР», у вас в 1983–1984 годах было несколько вызовов в прокуратуру и в КГБ. На вас было заведено дело, которое впоследствии было закрыто и заменено на «предостережение».
– Вы знаете, я об этом читал, но я этого не помню, искренне совершенно говорю.
– То есть никакого давления КГБ в связи с фондом вы не помните?
– Нет, не помню, чтобы меня начинали особым образом опекать или что-то такое. Я думаю, потому что это очень быстро как-то произошло.
– Считается, что после этого случая фонд прекратил свою деятельность в СССР и возродился уже в постсоветской России.
– В общем, да. Как-то оказалось так, что я сыграл очень злосчастную роль. Действительно, это так.
– Когда вы объявили себя распорядителем, получили ли вы поддержку Солженицыных?
– Я не помню. Тогда была некоторая общая растерянность.
– А с Андреем Кистяковским вы после этого не виделись?
– А я вообще с ним очень редко виделся. Мы с ним не были дружны никак.
– Вдова Андрея Марина Шемаханская вспоминает, что вы к ним приходили, когда Андрея не было дома, чтобы сказать, что берете на себя миссию по руководству фондом.
– Очень может быть. Я, естественно, должен был это сделать, и, скорее всего, так оно и было.
– Вспоминаете ли вы ту эпоху? Может быть, о чем-то или о ком-то вам хотелось бы рассказать сегодня?
– Конечно, конечно, вспоминаю… Безусловно, это было время очень значительное. Но я бы не хотел быть автором каких-то воспоминаний.
– То есть вам не хочется сегодня подробно говорить об этом?
– Совершенно. У меня нет внутренней потребности в этом.
– Эта эпоха – для вас закрыта?
– Она не закрыта, она осталась в моей жизни, в части моей жизни.
Просто это время прошло. Оно осталось во мне как очень дорогое время, и я думаю, что для очень многих оно таким было. Моя внутренняя активность, политическая, естественно, не прошла. Я по-прежнему очень слежу за всеми событиями, и в этом смысле я сохраняю какую-то элементарную активность нормального человека, который понимает, что происходит, вот и все.
– После возвращения Солженицыных в Россию вы как-то объяснялись с ними по поводу того эпизода?
– Да, я виделся в свое время с Натальей Дмитриевной. И говорил о себе так, как это того заслуживало, и все.
– Она приняла ваши объяснения?
– Ну, можно сказать, что да. Хотя вина на мне, и она остается, но тем не менее все прошло без каких-то тягот.
© Ефим Эрихман
– Можно ли сказать, что этот сюжет для вас как бы внутренне завершен?
– Это моя жизнь. Отчасти это жизнь фонда. Моя жизнь, и все. Поскольку это будет опубликовано, я у всех, кого я как-то задел этим своим поступком (а иного и быть не может), вызвал какое-то недовольство, совершенно законное, этим своим неподготовленным поступком, – я у всех прошу прощения. Я осознаю свою вину и рад возможности сказать об этом публично.
