Мы постепенно превращаемся в общество потребления, в некоторых слоях уже в него превратились, не став при этом обществом высоких достижений, не говоря уж о правовом государстве и демократических свободах. Все, что происходит у нас в последние годы и месяцы, безоглядно-прагматическая политика внешней торговли и соответственно крайне активные дипломатические действия и ориентированная на эскпорт и рекламу активность определенных «заслуживающих доверия» функционеров в области культуры – с некоторыми из них ты лично знаком, они сумели втереться в доверие и к твоим коллегам – и в то же время изгнание из издательств, редакций, университетов и так далее всех, кто хотя бы вызывает подозрения в свободомыслии, циничная коррупция других, например, когда-то столь бурно вольнодумствующего Евгения Евтушенко, ставшего теперь закадычным другом редактора «Огонька» [Анатолия] Софронова, едва ли не открытого фашиста и главы издательства, автора стихов и пьес, еще много лет назад прославившегося как бесталанный, абсолютно необразованный, но тем более бессовестный и готовый на все успешный сталинист.
Еще несколько лет назад Евтушенко клялся, что представляет скорее его антипод, а сегодня он не только его собутыльник, но и печатается у него в журнале и ездит от редакции в Японию и другие экзотические страны в качестве специального корреспондента. Прежние друзья Евтушенко, которых ты видел у него дома – это был едва ли не последний раз, когда они там были – больше с ним не здороваются, говорят о нем с отвращением и непримиримым презрением.
Это лишь один из примеров диссимиляции, разобщенности, пустившей плоды во многих областях общественной жизни – новые аресты, новая волна эмиграции (на Ближний Восток и Дальний Запад), возобновленная охота за «подлинными» сокровищами и радостями жизни, обострившаяся, но совершенно бездуховная, исключительно формальная «идеологическая» бдительность, вновь и вновь подпитываемая растущими националистическими и шовинистическими настроениями, антирусскими, антисемитскими, антикитайскими, антинегроидными, антиарабскими… При этом к немцам (западным) и американцам отношение куда лучше, чем когда-либо. Пресса, телевидение и «люди на улице» в этом ближе друг другу, чем в других вопросах.
Но перейду к литературной жизни. Из Союза писателей исключили еще несколько известных литераторов – как и четыре года назад, когда исключали Алекса [Солженицына], были некоторые протесты или, по крайней мере, «вопросительное недоумение» (например, у Евтушенко). В прошлом году исключили Александра Галича, Наума Коржавина (очень хороший лирик), Миколу Лукаша, Ивана Дзюбу, Ивана Свитличного (Украина, см. выше), [Бориса] Чичибабина, поэта из Харькова, а Владимиру Максимову и Виктору Некрасову пригрозили исключением (особенно Максимову), и никому нет до этого дела. Да и что говорить об исключении, если молчат об арестах и заключении в сумасшедших домах?..
Что вообще еще можно сделать? Я никогда не был столь близок к отчаянию, как в последние месяцы и годы, я прекрасно всех понимаю, особенно молодых, кто хочет отсюда уехать, «сами копайтесь в этой грязи», кто ни во что больше не верит и ни на что не надеется… Но мы – Рая и я и большинство наших друзей – не можем ни разделить эти чувства, ни порвать с этой землей, этим воздухом, в котором звучит наш язык, с землей, в которой похоронены наши друзья, с улицами этого проклятого, и все же незаменимого города, пусть он будет переполнен воняющими машинами и унылой, безликой застройкой – и с нашей милой Жуковкой, с дубами, липами, березами, елями и соснами на берегу Москвы-реки, мы едва ли не каждое дерево тут знаем «лично», они росли на наших глазах, под ними мы пережили столько радостных и печальных часов… Мы должны жить здесь и здесь умереть, потому что родину не выбирают (и не меняют), как и мать, какой бы она ни была…
© Из архива Льва Копелева
Я говорю все это не как всеобщий «объективный закон», я знаю и почитаю некоторых великих «бездомных» – Герцена, Рильке, Пикассо, Набокова… но для нас, для меня это именно так. Ты знаешь, как мы любим Тбилиси – год без поездки в Тбилиси это «пустой» год, так мы говорим… Но трех-четырех недель в Тбилиси или Крыму достаточно, чтобы мы начали тосковать по Москве… Пока ты молод, куда легче менять города и окрестности; я время от времени с ностальгией вспоминаю о Киеве и Харькове, где прошли мое детство и юность, но возвращаться не хочу… На фронте, в заключении и лагерях я мечтал, во сне и наяву, о Москве… Я все еще не оставил надежды съездить в Германию – это абсурд, всю жизнь писать, размышлять о немецкой поэзии, немецкой истории и при этом один-единственный раз побывать на несколько дней в Веймаре, дважды в Восточном Берлине, и никогда – западнее Эльбы. Но переехать в Германию, – пусть она мне знакома и ближе прочих стран, – переехать я бы смог только в случае выбора: «бежать или за решетку»…
