Баллард и бревно неслись по порогам ниже брода. Баллард потерялся в столпотворении звуков, винтовка в руке была поднята вверх, как у какого-то безумного героя или потрепанной пародии на патриотический плакат, выплывший из болота, а рот широко раскрыт для выкрикивания клятв, пока бревно не плюхнулось куда-то в глубину, закрутилось, и вода не сомкнулась над ним.
Он всплыл, хрипя и отплевываясь, и стал пробиваться к ивам, которые обозначили затопленный берег ручья. Он не умел плавать, но разве он мог утонуть? Гнев, казалось, поддерживал его. Похоже, здесь сработала какая-то защита. Посмотрите на него. Можно сказать, что он, как и вы, держится на своих ближних. Он заселил берег людьми, взывающими к нему. Раса, которая сосет кровь искалеченных и обезумевших, которая хочет, чтобы их дурная кровь вошла в них, и стала их собственной кровью. Им нужна жизнь этого человека. Он слышит, как они ищут его во тьме, выкрикивая ругательства. Как же он тогда держится? Или, вернее, почему эти воды не берут его?
Добравшись до ив, он подтянулся и обнаружил, что стоит в воде едва ли на фут. Он повернулся и потряс винтовкой, глядя попеременно то на разлившийся ручей, то на серое небо, с которого все так же беспрерывно лил серый дождь, и проклятия, раздававшиеся над грохотом воды, долетали до горы и обратно, как эхо из окон Бедлама[9].
Выбравшись на возвышенность, он разрядил винтовку, складывая патроны в карман рубашки, и начал разбирать ее, сгоняя воду с оружия указательным пальцем и продувая ствол, что-то бормоча при этом про себя. Вытащив патроны, он как мог высушил их, перезарядил винтовку и вставил патрон в патронник. Затем он рысью направился вниз по течению.
Единственное, что он нашел, — это ящик, но он был пуст. Когда он спустился далеко вниз по течению, ему показалось, что он видит игрушечных медведей, покачивающихся на волнах, но они пропали из виду за деревьями, а он был уже ближе к шоссе, чем ему хотелось бы, и поэтому повернул назад.
В конце концов он перебрался выше в горы. Крутое и черное ущелье, в котором пел дикий поток. Баллард на поросшем мхом бревне, согнувшись под своим измазанным грязью матрацом, шел осторожно, держа винтовку перед собой. Как бела вода, как неизменна ее форма в стремительных потоках внизу. Какие черные скалы.
Когда он добрался до лаза на горе, матрац был настолько тяжелым от дождевой воды, что он зашатался. Он пролез через дыру в каменной стене карстовой воронки и втащил матрац за собой.
Всю ту ночь он таскал свои пожитки и всю ночь шел дождь. Когда он протащил последний гнилой, покрытый плесенью труп через лаз и спустился в темный и капающий коридор, дневной свет уже пробился бледно-серой полосой в плачущем небе на востоке. Его следы в черных листьях леса с отпечатками каблуков выглядели так, словно здесь проехала небольшая повозка. Ночью все замерзло. Он прошел через поросшее травой поле, покрытое ледяной паутиной и вошел в лес, где деревья были скованы льдом. Каждая веточка напоминала маленькие черные косточки в стекле, которые плакали или разбивались на ветру. Брюки Балларда замерзли, превратившись в два барабана, которые громыхали на его лодыжках, а пальцы ног в ботинках застыли и потеряли чувствительность.
Он вылез из лаза посмотреть на день, почти рыдая от усталости. Ничто не двигалось в этой мертвой и сказочной пустоши: лес, украшенный гирляндами морозных цветов, сорняки, выбивающиеся из белых хрустальных фантазий, как каменное кружево на полу пещеры. Он не переставал сыпать проклятиями. Какой бы голос ни говорил с ним, это был не демон, а какое-то старое «я», которое время от времени появлялось во имя здравомыслия, рука, которая помогала ему выбраться из ямы его губительного гнева.
Он развел костер на полу пещеры у бегущего ручья. Дым собирался в куполе над пещерой, медленно просачивался вверх через многочисленные трещины и поры и поднимался вверх, словно стигийский туман[10] в мокром лесу. Когда он попробовал взвести винтовку, он обнаружил, что она замерзла. Он уперся коленями в ствол и стал тянуть взводной механизм. Когда винтовка не поддалась, он бросил ее в огонь, но прежде чем она успела обгореть, он вытащил ее из костра и поставил у стены. В почерневший кофейник он накрошил дикого цикория и залил его водой. В огне закипело, зашипело и запело. Темная расплывчатая тень Балларда металась по обшарпанным каменным стенам. Он принес и поставил у огня сковороду с недоеденным кукурузным хлебом, сухие свернувшиеся корки которого лежали в ней, как глиняные черепки в летнем овраге.
В черный полдень он проснулся полузамерзший и стал поправлять костер. Жгучая боль терзала ноги. Он лег обратно. Вода в матраце пропитала спину и он лежал, дрожа, скрестив руки на груди, и через некоторое время снова уснул.
Когда он проснулся, его мучила боль. Он сел и схватился за ноги. Он громко застонал. С трудом переступая по каменному полу, он подошел к воде, сел и опустил ноги в воду. Ручей был горячим.
