— Вы все думаете, будто уходя туда, становитесь мужчинами. А я, когда вы возвращались впервый раз, мужчин не видела — мальчишек только, переломанных и искалеченных, с потухшими глазами. Половина не умели больше ничего, кроме как воевать. Вторая половина — никогда не научились снова жить. И Йергерта я не желаю видеть ни в одной из этих половин.
Он хохотнул, но постарался тихо, почти про себя.
— Ты женщина, — просто ответил он. — Жена, что слишком рано потеряла мужа, мать, что слишком рано потеряла сына, хотя оба живы. И тебе простительно не понимать.
— Чего не понимать? — она устало убрала со лба пушок волос — не разберешь, седых или же просто светлых, и смотрела выжидательно, но не было ни интереса, ни негодования — перегорело все.
— Того, как именно война кует мужчин.
Вельга вздохнула. Тронула в задумчивости склянки. Усмехнулась.
— В задницу таких мужчин. Одно скажу: если и Йергерта туда ушлют, то я или сама собой умру, или себя убью.
Бурхард вздохнул. Черту эту у Вельги он прекрасно знал и видел результат не раз: как ляпнет что — немногие простят.
И Бурхард тихо радовался, что на сей раз это слышал только он.
Дни в опустевшем замке пролетали быстро, только тягостно. По лету золотое солнце делалось теперь белее с каждым днем, все меньше грело. Воздух остывал, и дни темнели, чернота сгущалась с каждым вечером все раньше. Череда из горожан на дальней стороне ущелья обрастала упеляндами и куталась в плащи — и с замковых стен было видно, как в какой уж раз город преображается, готовясь к холодам.
В доме конвента начинались разговоры, а не затопить ли в этом году раньше… По полу гуляли сквозняки, порою хлюпали носы, слышался кашель.
Йергерт, Содрехт и Йерсена с Орьей сели на облезлом уголке травы у самых скал — сюда еще дотягивались лучики клонящегося к горизонту солнца. Пусть оно не грело, но его ласкучее касание на коже позволяло задержать подольше ощущение тепла, оставшееся в памяти о лете. Иногда откуда-то с гор долетал тягучий заунывный вой — гадай: то ветер заплутал в ущельях или же оголодал кто-то из тварей, и на днях на приисках не досчитаются очередного рудокопа.
С улиц города тянуло выпечкой. По небу проносились клинья перелетных птиц.
— … А в Зме́у пленных целая толпа. На улице, как шавки, — говорил всем Йергерт.
Почти каждый раз, как им случалось оказаться вчетвером, его расспрашивали о поездке. Пусть он не видал самих боев, бывал лишь в безопасных, уж давно отбитых замках — все равно он знал намного больше остальных и много больше видел.
Они слушали взахлеб, жадно и любопытно — даже Йер, хотя и притворялась, будто ей плевать. Особенно усердствовала Орья — восхищалась, чуть не в рот заглядывала и смотрела с искоркой в глазах.
— Что, прямо во дворе?
— Ага. Вонища жуткая: срут прямо под себя, — он сплюнул. — И на этих свиней воду переводят чуть не пополам с вином.
— Холера будет пострашнее пары лишних бочек, выпитых еретиками, — с показной холодной отстраненностью заметила Йерсена.
Ее раздражал сам его голос, ставший слишком низким, неуместным для настолько сухощавого мальчишки. Она видела, что Йергерт злится из-за ее холодности, смутно радовалась, отвлекаясь от того, что злило и ее саму: Орьяна и ее дурацкая затея.
С того дня, как довелось услышать разговор меж ним и братом Бурхардом, она не унималась — липла к Йергерту, пока косила глазом: сделает ли что-то Содрехт? Тот хоть видел, предпочел не замечать. И злилась уже Орья, лезла лишь усерднее, все дальше заходила…
Йер так мерзко было наблюдать, что каждый раз она старалась сесть подальше и держаться в стороне, как будто бы не с ними.
— Потому-то я бы всех их перевешал, — бросил Йергерт с вызовом. — И лучше за ноги. Кто обоссытся — хоть грехи с лица чуть смоет перед смертью.
— О-о-о, — без всяческого выражения небрежно протянула Йер. — Долго придумывал?
— В чем он не прав? — влезла Орьяна. — Толку-то на них добро переводить?
Йер глянула неодобрительно, прекрасно понимая — та поддакивает, только чтоб поддакнуть.
— Лучше расскажи, кого из наших видел? — Спросил Содрехт и глотнул из фляжки, что они передавали по рукам. В ней подогретое вино плескалось почти неразбавленным, удобренное медом с пряностями.
— Видел брата Йе́вена. Под ним споткнулась лошадь, и он насмерть отбил брюхо о луку, — мрачно ответил Йергерт. — Еще брата Гальберта… Он при фирмарии торчал. Его под Коршенро́э чем-то окатили, тело в основном ошпарило, но одна капля угодила в глаз.
Йергерт поежился, напрягся, будто заново увидел это зрелище.
— И он?..
— Ослеп на этот глаз. Там здоровенная дырень, вся выжженная. — он с усилием выдрал клочок травы, затем еще один. — Я б лучше с бергфрида шагнул, чем так.
Повисла тишина, гнетущая и тягостная, и в ней явно было слышно, как опять в горах завыло — так пронзительно и так тоскливо, что до самых ребер пробрало.
