Звон, казалось, уколол в ушах и побежал по коже россыпью мурашек. Йер отлично знала: раз звенит — не страшно. Значит — живы. Только все равно старалась посмотреть поверх плеча и не моргала, пока руки сами обнимали встрепанную голову подруги. Та тряслась теперь уж вся.
— Но как же… — только и могла шептать она.
Йер сцепила зубы, чтобы не сказать, что говорила много раз и что предупреждала.
Разошедшиеся, взявшие дистанцию бойцы остановились. Взгляды будто сплавились, и если б ветер не трепал плащи, не трогал волосы, то можно было бы подумать, будто время встало. Йер казалось, что они равны по силам — это самое опасное.
Вдруг Содрехт резко подскочил и пнул в живот, а пока Йергерт пятился, захлебывался вдохом, попытался довершить дело мечом — удар был грубый и небрежный, но ужасно сильный. Содрехт бил без жалости.
Вот только не достал — лишь кончиком задел, и тонкая полосочка царапины перечеркнула след от синяка. Орьяна будто чувствовала — вскинулась и подняла глаза. Йер стоило бы удержать ее, но тело будто задеревенело — даже не моргала, хотя ветер резал и сушил глаза.
Еще раз вскинулся клинок, и лезвие мигнуло мутью отражений — на мгновение Йер показалось, что она увидела себя. Еще раз зазвенело, искры брызнули на траву, битую морозом.
Если Йергерт будет дальше отходить, уткнется в пастинак, а следом — в стену. Заросли засохли, стали безобидными, но стебли не позволили бы быстро выпутаться или толком помахать мечом. А Содрехт не жалел, не останавливался и как будто бы всерьез решил убить. И в каждом взмахе было столько силы, что теперь как никогда заметно стало, до чего он тяжелее и крупнее.
И тогда-то Йер не утерпела. Отпихнула Орью, кинулась вперед и потянулась к грани, с силой выдирая сквозь нее так много, как могла. С усилием, как будто преодолевала жуткое сопротивление, вскинула руки с напряженным до дрожи пальцами — и, повинуясь, вспучилась земля. Сначала дрогнула, чуть потревоженная, недовольная и неподатливая, но затем мгновенно вскинулась и выросла стеной, в какой застряли намертво клинки. Оборванные корни выступали во все стороны.
Йер бросилась туда и встала перед Содрехтом, сдавила его руку, чтобы не пытался выдернуть клинок. Спина горела, словно от ударов — так ее жег взгляд и ощущение присутствия. Схватись Йергерт за нож — убьет одним ударом, как мечтал так много лет. И все-таки она не оглянулась.
— Содрехт, стой! — Йер задыхалась. — Ты сейчас на брата поднял меч. Тебя лишат плаща на год. А если ты не прекратишь — то даже хуже.
Он по-прежнему не опускал глаза — не опускал даже тогда, когда Йерсена с силой отвернула его голову, надеясь так заставить посмотреть себе в лицо.
— Я бы его убил, если бы не земля.
Йер и сама не поняла, пытался ли он возразить, или же просто для себя сказал.
— Тогда тебя бы выгнали из Ордена и навсегда лишили права зваться братом. А затем отдали бы под светский суд, затребуй этого семья. Тебе это не нужно.
Она чувствовала, что он наконец-то понял. Ощутила, как чуть опустилось и расправилось плечо под весом ее пальцев, как он выдохнул и отошел на долю шага.
— Мы с тобой уйдем. — Она коснулась места, где меч прятался в комках земли, и та осыпалась дырой, освобождая лезвие. — Иначе точно кто-нибудь кого-нибудь убьет.
И Йер уверенно — гораздо более уверенно, чем в самом деле ощущала, — подтолкнула его руку к ножнам и за плечи утянула за собой. Лишь оглянулась от крыльца — одним горящим взглядом обожгла двоих. Из них лишь Орья отвела глаза.
А ненавистный, глупый и отнявший у нее так много Йергерт растерял вдруг свою важность, сжался и впервые за минувшие года вдруг снова сделался мальчишкой жалким и убогим, как когда-то у огня в ночь Бдения.
Бой кончился, но самое плохое только начиналось.
Наступала зима. Тягостная, меланхоличная и тоскливая, как и всякий раз, только в этом году — одинокая, как никогда. Она приносила холода и украшала леса золой колючего инея. Ветви посерели, изморозью обметало луга, даже камни двора — и те покрывались ледком и хрустели под ногами. Жухлая листва там, где не сгнивала, примерзала и обрастала узором белизны.
Лиесс посерел, помертвел, и веселый по осени дым из труб потерялся на низком бесцветном небе, что почти лежало на вершинах горного хребта.
Первый месяц зимы как всегда: долгий, тягомотный и сложный; вся природа умерла, унесла с собой краски, и вокруг лишь серость камней, инея и грязи. Только тридцать дней спустя, когда сменится очередная полная луна, успокоится и уймется обуявшая все души суета: ляжет снег, спрячет дрись и позволит пробудиться первым цветам. Виореи, цветы Северного народа, как всегда наклюнутся, только землю скроет первый, самый тонкий слой, а потом пробьют его и раскроются, пыльно-пурпурными озерцами разукрасив жухлые луга. Их укроет новый, второй-третий-пятый снег, похоронит и счастливым знаком одарит всякого, кто случайно откопает нежный, не погибший цветок под сугробом. К весне, когда снег сойдет, от них уже не останется и следа…
