Когда урочище осталось позади, внизу и за ветвями, Йергерт разрешил зажечь огни — Йер с облегчением пустила добрых два десятка светлячков. Сделалось хуже: свет слепил, еще сильней сгустилась тьма, объявшая отряд, почти что осязаемая — оставалось лишь гадать, что в ней скрывалось.
Лишь теперь стало понятно, кто в отряде: множество мужчин, каких Йер никогда не знала лично, но какие примелькались ей за время жизни в лагере, да женщина немолодая, угловатая, массивная и мало от мужчины отличающаяся — колдунья.
В свете колдовских огней их лица превращались в черепа — белесые, туго обтянутые кожей, неживые.
Йергерт ехал во главе — на фоне даже этой чародейки он казался щуплым и нелепо молодым. Он то и дело бросал взгляд на небо, но сгустившиеся тучи уж не расступались, и еле заметное пятно луны едва ли можно было отыскать. Плохая ночь — чернильная, густая и глухая, не годящаяся для поездок.
Йер узнала, по какой дороге они едут — той, что к тракту. Она поднималась из оврага, снова круто опускалась вниз, вилась мимо болотины и поднималась к самому мощению.
Чуть-чуть не доезжая до него, они остановились, и по хмурой собранности Йергерта Йерсена мигом поняла: хорошего их ничего не ждет.
— Мы едем к переправе, — сказал он, заставив развернуться скакуна. Казалось, эхо низких отзвуков расходится вокруг. — Приказ был ехать скрытно, без огней, но мы не доберемся в такой темноте. Оставьте пару, сделайте бледнее — только чтобы лошади не спотыкались — и молитесь, чтоб нас не заметили.
— Зачем нам к переправе?
— Я скажу на месте. Так приказано.
Все переглядывались и мрачнели лишь сильней, но слова не сказали.
Отряд двинулся по тракту. Стук подков казался слишком громким, Йергерт то и дело проверял огни и и хмурился. Путь проходил в молчании.
Порой из леса по другую сторону летели звуки: птица била крыльями, садясь на ветку с громким треском, где-то вдалеке пел лось, а стадо кабанов невыносимо шумно терлось о стволы и продиралось сквозь подлсок — тихое похрюкивание сменилось вдруг ожесточенным ревом. Как-то раз едва не на обочине взвыл волк — внезапно до того, что всадники перепугались чуть ли не сильней коней — те понесли, и даже когда удалось их усмирить, продолжили тревожно прясть ушами и храпеть.
Йер лишь теперь заметила, насколько тише к северу от тракта — там, где ухал вниз крутой обрыв, усиленный подпорной стенкой. За густой и непроглядной чернотой внизу скрывалась топь, рождающая вязкие туманы.
Путь до переправы занял с час — невыносимо долгий и мучительный, исполненный тревоги. В деревеньке на развилке они бросили коней мальчишке-полубрату и взвалили на спины мешки с броней
— Ну и куда нам дальше? — хмуро уточнила чародейка.
Йергерт все смотрел на небо, но луна не высунула даже бока. Йер по выражению лица могла понять: им очень нужен ее свет.
— Нам надо ниже по течению, но если мы пойдем с огнями, нас заметят, а в такую темень мы без них переломаем ноги. Ожидали, что ночь будет лунная.
Понятно было, что он не решается отдать приказ — и сам не знает, что здесь лучше сделать..
— Может, переждем здесь, в доме? Уж найдем каморку.
— Нам не полагалось здесь задерживаться.
— До рассвета несколько часов. Луна не выглянет — пора уже усвоить, что над этой проклятой землей так просто тучи не расходятся.
Он долго колебался, но в итоге сдался, и все поплелись к домишкам. Йер приметила нервозность, непривычную для Йергерта, но он был трезв и больше похож на себя, чем был в минувшие с их памятного разговора дни. Она хотела верить, что, какой бы им приказ ни дали, он заставил Йергерта оправиться быстрей.
И что все, сказанное про чумную деву, все же было пьяным бредом. В это было легко верить, зная, что чумы в лагере нет. Пока.
Покинутый хозяевами и обжитый братьями домишко был нелеп — как будто в нем сошлись два мира, каким не положено соприкасаться.
Йер зашла под крышу, осмотрела комнатки и ощутила вдруг щемящую тоску — в убогости каморок с выщербленными стенами что-то показалось ей родным, знакомым.
Она села подле очага и жадно изучала то, что оставалось от хозяев: в углу куколка из кукурузы с кровью поперек мордашки, поверх ворох женских юбок с вышитым узором в западной традиции — край пущен на тряпье, расколотая миска — один черепок у очага, от острого конца бежали струйки крови, будто им кого-то порешили…
А поверх всех этих артефактов прошлого, смотрящего словно из дымки Повелителя Туманных Троп, выглядывало орденское настоящее: точильный камень для меча и древки стрел — еще не очиненные, оставленные на просушку сапоги, а на стене углем намазан кривенький Лунный Огонь — старательная реплика с герба.
Отряд рассыпался по комнаткам и по полатям. Одни легли и мигом захрапели, кто-то взялся чистить без того блестящий меч, а кто-то, как и Йер, забился в уголок. Колдунья вышла на крыльцо — оттуда вскоре потянуло отвратительно вонючим, не Лиесским табаком.
