— У Кармунда спросила бы — он всяко больше знает, — резко огрызнулся Йотван.
Йерсена уронила глаза в пол.
— Его мне страшно спрашивать. Да я и не хочу.
— Я знаю, что ты с ним якшаешься.
— Он сам подходит и сам говорит со мной. Я отказаться не могу, он рыцарь, — она подняла глаза, чтоб врать поубедительней и поуверенней.
Йотван с досадой дернул челюстью и опрокинул в себя несколько глотков.
— И для чего б тебе понадобились светские владения, раз не из-за него? — сварливо спросил он.
Она замялась.
— Ну… когда в библиотеке помогала, то читала одну книгу по распоряжению смотрителя… Там было сказано, что рядом с Линденау есть одно. Зовется Хо́йрандом.
— А… — Казалось, после этого признания, Йотван смягчился. — Хорошо. Смотри…
Он взялся объяснять, что с давних пор, когда лишь зарождался Орден, далеко не все согласны были перейти под его власть. Со временем он начал править в Лангелау, утвердив единую систему: во главе Земли стоит ландмайстер, и ему подчинены ландкомтуры и их баллеи, им же подчиняются простые комтуры с их комтурствами, и в последних выделяются по мере надобности фогтства, пфлегерства, вальдамты… Но с тех пор, когда не все желали вступить в Орден, сохранились и Рода, что присягали Родам более великим, но не Ордену. Оттуда и взялись все светские владения с их мойтами и сорсами, виитами и ройнами, что подчиняются тому лишь, кому присягали и ответ несут лишь перед ним или самим Магистром — но не как перед верховным братом Ордена, а как перед правителем страны.
— Не знаю, кому Хойранд присягал, — закончил Йотван. — Может быть, ландкомтуру… А может быть теперь уж никому. На той земле сейчас большой бардак.
Йерсена вдумчиво кивала и запоминала все как следует. За это время она уж успела рядом сесть, смотрела, как в рябом свету рыцарь рассеянно цедит вино и думала: когда-нибудь ей может быть случится повидать тот Хойранд и самой. Было бы любопытно посмотреть, как все устроено в светских владениях… И лишь мгновение спустя она припомнила, что, может быть, чума не даст ей повидать хоть что-то за стенами замка. Может, уже даже эту зиму не покажет.
— А впрочем… — Йотван поболтал вино в бутыли, — где бы не бардак?
Пока он пил, она отметила, что, надо думать, крепость этого вина берет свое. И что не ожидала, что он станет так его хлестать — думала, может, только пригубит да и прибережет остатки.
— Что так смотришь? Хочешь? — он подсунул ей бутыль.
Она засомневалась на мгновение, но все-таки взяла, попробовала — и скривилась жутко. Он развеселился.
— Стало быть, еще не доросла. Вот как научишься не морщась пить — так будешь взрослая.
Йерсена, каплю уязвленная, со всей серьезностью кивнула, будто обещала: будет и научится. А Йотван глянул на нее пронзительно, скривился и опять припал к бутыли. Она наблюдала, хмурясь.
— Почему вы пьете?
Он аж поперхнулся.
— А чего мне еще делать? Или ты вино несла, чтоб просто посмотреть?
— Нет. Я хотела сказать… Почему вы напиваетесь?
Он снова искривил лицо, а взгляд потяжелел. Йерсена нервно ерзала.
— Да потому что жизнь — дерьмо, — сказал он наконец.
— Чума?
— В жопу чуму.
Йерсена ничего не поняла, но замолчала, побоявшись его злить. Она смотрела, как дрожит огонь светильника и как ему дотошно подражают тени. Вдруг навалилось осознание, что смутный шелест, какой слышался уже давно — стук ливня, зарядившего по крыше. Все-таки влило.
— Жалеешь? — спросил Йотван вдруг. А различив ее непонимание, продолжил: — Жаль тебе меня? Сижу и напиваюсь в темноте с мелкой соплячкой, потому что больше ничего мне не осталось.
Она поняла теперь одно: он пьян. Поэтому молчала. Лишь смотрела — и в извечной рыжине вокруг зрачка плясал сумрачный призрак огонька светильника.
— И правильно жалеешь.
Снова стало слышно дождь. И ухнул гром — разыгрывалась, набиралась наглости гроза.
— Может, расскажете? — спросила она осторожно. В груди жало от желания хоть что-то сделать для него.
Он посмотрел поверх бутыли мутным взглядом. Диковато раскатившиеся в стороны глаза, казалось, делали его даже пьянее.
— Что тебе рассказывать? Ты видела сама: как идиот бегаю в дом терпимости с тех пор, как лет четырнадцать назад Йесения там оказалась, и зову ее женой, хотя по всякому закону больше она не жена мне. И как даже больший идиот вожусь с ее ребенком, хотя сам не знаю, чей он. Просто потому что, может, мой. А самое дурацкое, что люди умные недаром говорят: мужчина, если не раскаялся за год в женитьбе, то заслуживает только колокольчика на шею. А я не раскаялся. Спустя все двадцать лет.
“Ого!” — едва не ляпнула она. Аж целых двадцать лет. Йерсена не задумывалась прежде, что он знает жену так давно.
— Но почему? — спросила она вместо этого.
Казалось, Йотван даже протрезвел на миг — взгляд стал яснее, и он с застарелыми тоской и грустью устремил его во тьму, словно искал ответ в густой тени.
— И правда. Почему я до сих пор ее люблю? Она мне изменила, знаешь? В наглую. Со сраным полубратом.
