Йергерт молчал, силясь сдержать порыв сорваться и бежать — прочь с глаз, прочь от всего, что путается теперь в мыслях.
“Я не хочу!” — хотелось выкрикнуть ему, но он принудил себя и пошел.
Фирмарий плавился в косых лучах. Здесь света было много больше, чем на затененном зданием дома конвента дворике; тем более, чем в сумрачном вольере. Чудилось, что время пошло вспять и день стал разгораться, а не убывать.
В самом фирмарии стояла тишина — такая, что под стрельчатыми сводами гуляло эхо от возни и от шагов. На выбеленных стенах аркатурой выстроился свет, что лился через окна. Йергерт мазнул взглядом, подавил желание пересчитать все арки, чтобы оттянуть заведомо не нравящийся разговор.
Мать дожидалась в гертвиговой комнатке. Брат Бурхард затворил дверь изнутри. В косом луче от тесного оконца танцевала пыль — отец рассек ее, натужно прохромал к постели и присел.
Йергерт стоял и исподлобья зыркал на трех взрослых: уже из-за чего-то взввишуюся мать, спокойного и безучастного отца и брата Бурхарда, что мимоходом хлопнул по плечу в поддержку.
Порою ему думалось, что у него как будто три родителя, не два, но мысль эта была поганая — хватило бы и двух, будь оба хоть немного лучше. И не пришлось бы тогда брату Бурхарду пытаться исполнять их роль — а он пытался, и порою до того навязчиво, что Йергерту казалось, будто он старается посостязаться с ними.
— Я слышала, что ты решил поехать в Шестиградье после церемонии, — зло процедила Вельга. Слова не сказала ни в приветствие, ни чтобы разговор начать.
— Не после, — мрачно буркнул Йергерт. — По весне, после распутицы.
Брат Бурхард посоветовал. Сказал, что в зиму не найти обоз, да и вообще время поганое, чтоб путешествовать. Весной будет другое дело, лето проживет там, к осени вернется вместе с комтурами, что поедут на капитул. Выйдет хорошо.
— На кой тебе туда? — мать щурилась — нехорошо. Будет опять кричать.
— Все ездят. Так заведено традицией: гостить на родине, едва получишь плащ.
— Где ты и где традиция? Ты что придумал? Думаешь, облат? Ты не рождался там, не жил и никому не нужен там. Чего ты там забыл?
Отец молчал. Казалось, он совсем не слушал разговор — рассматривал, как пляшет пыль, и мыслями был далеко. Брат Бурхард чуть заметно качал головой. Так он хотел сказать: не кипятись зазря, молчи и будь спокоен.
Йергерт быть спокоен не хотел, хотя наставник и учил его не спорить с матерью и только делать, как считаешь правильным.
— Меня позвали. Когда на капитул приезжали.
Вельга сплюнула.
— Из вежливости, идиот. Не думай, будто тебя ждут.
Йергерт сжал кулаки. Брат Бурхард снова головой качал.
— Сам разберусь.
— Если б ты в состоянии был разбираться, то не шел бы вечером в святилище. Ума еще не отрастил, а уж образбирался, посмотрите!
— Тебя послушать, так мне вовсе бы меча в руки не брать, — зло огрызнулся Йергерт. Мать опять взялась за полюбившуюся тему, на какую он наслушался уже сполна.
— Так и не брал бы! Что тебе с него? Идти калечиться, как Гертвиг, вон? Или надеяться, что за тебя, кто не наследует ни деревеньки, станут просить выкуп? Что найдется кто-нибудь, кто пожелает заплатить? Нет, ты, щенок, так и не понял, что такие ходят только умирать, и рвешься в Орден, рвешься к этой смерти — нет бы хоть разок послушать мать!
— Вельга! — вмешался Бурхард. — Ты наговоришь сейчас на порку, если не на ересь.
— А что я не так сказала? Гертвиг! Расскажи ему, что делается на войне с младшими сыновьями младших сыновей.
— Он знает сам, — рассеянно проговорил тот.
— Знает? Позабыл, похоже! Ничего так и не сделаешь с тем, что он тащит в Орден сына твоего? Хотя тебе-то что, проводишь его на войну, сидя в фирмарии!
— Вельга!
Гертвиг промолчал. Лишь взгляд скосил, и взгляд этот потяжелел. Йергерт грыз заусенец, чтобы не сказать чего.
— Что Вельга? Сколько можно “Вельга”! Вы меня назатыкались — и теперь уж поздно, к завтра уж мальчишка будет в Ордене! Конечно! Кто же бабу будет слушать! Сопляка-то надо поощрять, раз злая мамка все его обхаивает. Верно, Бурхард?
— Вельга… — неохотно вздохнул Гертвиг. — Он нам сына выучил, будь благодарна.
— Не учил бы, если б ты на что-то годен был!
— Да прекрати! — не удержался Йергерт, вспыхнул. — Хватит! Не тебе так говорить с отцом!
— Не мне? Кому тогда, тебе?
— Он рыцарь Ордена! — бездумно выпалил мальчишка то, что повторял все эти годы, хотя понимал: от рыцаря теперь одно название. — А ты простая баба и жена его к тому…
— У бабы только вот ума побольше-то, чем у всех вас! Один, придурок мелкий, в Орден рвется помирать, второй его подначивает, третий рот открыть не может, чтобы сопляку велеть сидеть на жопе ровно и не выступать! Когда ты сдохнешь на войне, я буду горевать, а не они! Один все так же будет в стену пялиться и птицам подтирать зады, второму ты вообще никто, какой-то дальний родственник, каких еще толпа. Кому из них ты нужен?!
Йергерту как будто оплеуху дали — до того обидно стало. Он в ее слова не верил — верить не хотел, но слишком хорошо представил, как отец и не заметит, если он умрет, и как брат Бурхард выберет себе в ученики еще кого и будет жить, как жил.
