Чего бы Йер себе ни думала, одно ей за прошедшие года пришлось принять: мальчишка именно ее винит во всем, что в его жизни шло не так. Под Линденау взяли в плен его отца — и все с тех пор благополучно не было. И потому кому угодно, но не ей прислуживать на Таинстве.
Вот только ее не спросили и не дали отвертеться. И она отлично знала, что не явится — накажут сильно.
Глядя на мальчишку, что ее пока что не приметил, она думала, чего боится больше. Думала, что ей нельзя сейчас не подчиниться — слишком пристально за нею нынче смотрит настоятельница; смотрит и оценивает.
Йергерт ее заприметил. Она принялась усердно крутить ворот, притворяться, что его не видит, только лишь косила взглядом через пряди, что упрямый ветер вытрепал из слабенькой косы.
Мальчишка был на взводе, она видела. С тех пор, как он сбежал от Орьи с Содрехтом, ему лишь хуже сделалось, и Йер не знала, ей злорадствовать, пугаться или же раздуть в груди искорку жалости, чтоб мочь себе сказать: смотри, тебе хватает добродетели его жалеть. И чтобы эта фраза оправдала ком, застрявший где-то в животе.
Йергерт вдруг бросился к тропе, скакнул через калитку и понесся в горы, вверх, туда, где ветер рвал с лысеющих ветвей мириады лент. Йер выпустила ворот, и ведро ударилось о воду в глубине.
Она отлично знала, что среди могильных древ он никого не поминал — ему и некого. А кроме как за этим, туда ходят только за одним — чтоб хоронить.
Полумрак пещер льнул и дрожал — не рассмотреть зыбкое марево густого пара, но как будто можно тронуть. Слышался плеск, и огоньки чуть тлели: света — ровно чтоб не спотыкаться; то один мигнет, то следующий гаснет — влага их душила.
Все это не менялось никогда — такими многие года стояли темные пещеры орденских купален.
Нигде Йерсене больше не случалось видеть таких влажных стен, таких мозаик с Духами и четырьмя народами, такого зыбкого и удивительного света.
Сегодня все это ее душило. Она теснилась по углам, надеялась, что тени растворят ее, а люди про нее забудут или уж хотя бы выпроводят драить кадки и счищать со стен плесень и мхи. Но нет.
Она со всеми подготавливала к Очищению особую пещеру. Раскладывала по сосудам камни-символы и капала тягучие душистые масла, щедрой рукой бросала высушенные цветы. Всего ей утешения — что с нею три других приютских девочки. С ними привычнее.
В сосуде Запада — извечный малахит. Камешек старый и водой окатанный, совсем уж гладкий — он как будто сам скользил на дно. К нему шла капелька масла мари́лии, ее же лепестки — крупные, изжелта-зеленые, махровые и даже высушенными хранящие мягкость и нежность.
В Южном сосуде — яшма, желтая, прожилистая; с нею жесткая, почти что каменная суайра́ в соцветиях — “солянка” по-простому. Порою говорили, что название ее так с древнего и переводится, хотя наверняка никто не знал. Все дело в белом кристаллическом налете на стеблях, что нарастает, точно соль на позабытой в щедром и крутом растворе нити. Вода после ее цветков тоже соленой делалась.
В Восточном — маленькое деревце ветвистого коралла, ярко-красного, почти что в тон рише́йнику. Он, высушенный, пах почти что так же сильно, как густое масло, а цветочки раскатились по поверхности воды ковром — они и ветви облепляли так же густо.
В Северном сосуде — азурит и виоре́и. От них тоже лепестки, сиреневые, не такие крупные, как у марилии. Они, хранясь, делались посветлее и порозовее, словно снег, из-под какого они выросли, припорошил их сединой.
Масла все вместе пахли терпко, выразительно. Сладкие — виореи и марилия, солянка — чуть с горчинкой, а ришейник — кисловатый, цитрусовый, словно понцирус на праздник Перемены года. Пещера мигом пропиталась ими, в теплом воздухе они звучали еще ярче, липли к волосам, рукам и оставляли шлейф, что долго еще сохранялся.
Сочетание их привлекало Духов во всем множестве, символизировало благодать и милость, потому звалось “венок…” или “букет просителя”.
Закончив, женщины и сами начали готовиться: сменили хемды на сорочки кипенного кружева и волосы перевязали лентами — задорно серебристыми, нарядными. Йер тоже выдали сорочку — самую нелепо маленькую, только все равно слишком большую, и она боялась зацепить ее и разорвать. Ей непривычны были эти тонкость и ажурность; лента чиркала по шее грубым краем.
— Пора, — сказала наконец одна из женщин. — Он идет.
Йер отступила в тень и понадеялась с ней слиться — рыжеватый полумрак был ей щитом, плащом.
Мальчишка между тем зашел. В руках — белые ризы, сложенные складка к складке; волосы распущены вместо привычного небрежного узла — они висели вдоль лица и делали его уже и старше. Сумрачная темнота его лишь портила — ложилась впадинами на щеках и под бровями, обращала глаза в черные провалы и очерчивала верхнюю губу. Йер будто на мгновение увидела мужчину, каким он однажды вырастет — мужчину неприятного.
Быть может по вине той темноты, а может почему еще, ей в выражении лица мерещилась жуткая и потусторонняя решимость, что-то древнее, опасное.
Он в самом деле в этот миг был ближе к Духам, чем в любой другой.
