Я не знала, что ответить. Теперь я боялась за нас обеих. Сестра Поплавская «приклеилась к его хвосту» и слушала все, что он говорил. Понятно, что нам нельзя было говорить. Даже на румынском могли проскочить опасные для меня слова, пища для размышлений для этой сестры-сплетницы. Румынский врач сразу понял ситуацию. Он не идиот, подумала я. Весь в улыбках, он вытащил стетоскоп и проверил грудь крохи.
– В легких ничего нет, – сказал мне. – Сердце в порядке. Через месяц-два можно будет отправить ее домой.
Я не знала, что и сказать. В присутствии сестры я не хотела говорить ему, что девочка еврейка, то, что было всем очевидно с того момента, как она открыла свой сладкий ротик и стала перекатывать «р-р-р-р-р..». Что делать? Как ему намекнуть?
Вдруг меня осенило:
– Ты знаешь, – сказала по-румынски. – Эта девочка похожа на тебя.
– Чего? Она ведь рыжая, а я черный!
– Но она из той же расы.
– А, это серьезная проблема. Об этом надо подумать.
Слово «раса» видимо было знакомо сестре. Она посмотрела на меня, улыбнулась и подмигнула.
– Понимающий – поймет! – сказала она по-русски.
Все время разговора девочка лежала на кровати с широко раскрытыми глазами.
– Сколько тебе лет? – спросила сестра.
– Мне четы-р-р-р-е.
– Большая и красивая девочка! – сказала сестра и поцеловала ее.
Доброе сердце было у сестры Поплавской.
– Знаешь, Танечка, ты уже можешь прогуляться вокруг нашего города. Скажи ему. Скажи ему сейчас, что тебе уже можно выехать в коляске, но не сходить с нее, и посмотреть все, что ты хочешь.
Акушерка вернулась с коляской. Она слышала последнее предложение сестры.
– Замечательно! Прекрасно! Скажи, скажи ему, что я покажу тебе нашу красивую церковь! Ты сможешь помолиться за здравие малютки! Ты уже выздоравливаешь, слава богу! Ты обязана, помолится богу и поблагодарить его за то, что ты уже можешь ходить.
– Я еще никуда не выхожу! Софья Федоровна сказала, что мне еще нельзя.
– А-а-а… – сказала сестра. – Софья Федоровна знает, что говорит. Она главная.
Румынский врач посмотрел на меня и подмигнул. Я испугалась. Что он имел в виду? Он знает? Он уверен, что я тоже? Он принесет нам беду!
На следующее утро Анюта заинтересовалась мной, но в основном ее заинтересовала Элли и сверток с завтраком. Это выражалось в одном единственном, но очень значащем слове: яйцо!
– Я хочу яйцо!
Элли встала напротив ее кровати, посмотрела на нас своим холодным серым взглядом и сказала:
– Боже мой, еще один рот, который надо кормить! До каких пор будет продолжаться это издевательство? Вы что думаете, что я ваша прислуга?
Помолчав секунду, я решила:
– Элли, не надо ничего приносить завтра, и вообще не надо. Спасибо тебе, ты можешь идти.
– Спасибо тебе! – сказала Элли, и вышла, хлопнув дверью.
Анюта почти все время спала, и просыпалась только тогда, когда просила позвать сестру.
– Таня, пи-пи!
Или:
– Таня, хлеб!
Так это продолжалось несколько недель. Я привыкла к Анюте. Она была удивительно умная. Она умела молчать. Не говорить опасных вещей. Ее чувства были очень обостренны, как у маленького звереныша. Я спрашивала себя, знакомить ли ее с мышатами. Я думала, что это может быть ей очень интересно, но я боялась, что она испугается и закричит, сестры обнаружат мышат и отравят их. Еще одна забота!
После нескольких недель совместного проживания, я начала очень симпатизировать малышке. Я видела, что и она меня любит. Однажды она сказала:
– Таня, у тебя есть сестра?
– Нет!
– Я буду твоей сестрой, чтобы тебе не было скучно!
Это очень тронуло меня. Мне кажется, что и я привязалась к Анюте.
Доктор часто заходил проверить дыхание, принося с собой конфеты для нас обеих. Моя астма усилилась. Во время приступов он делал мне укол. Ингаляторов не было, никто и не знал об их существовании. Лечение астмы – единственное – заключалось в ведении сосудорасширяющих препаратов. Тяжело поверить, но я каждый раз слышала слово «адреналин». Это объясняет сумасшедшее сердцебиение, которое появлялось после укола. Дыхание освобождалось и настроение поднималось. Я прекрасно дышала! Доктор подчеркивал, что эти уколы его имущество. Он говорил это, как будто ожидал, что я его поблагодарю. Я ничего не сказала. Людмила Александровна и Софья Федоровна знали о моей астме, но их способы были очень примитивные: взять бумажный пакет, заполнить воздухом, вдохнуть весь воздух и снова его наполнить. Снова и снова. У меня не очень получалось это сделать. Я полюбила уколы адреналина, несмотря на сердцебиение. Но после этого я не могла заснуть всю ночь.
Однажды я начала плакать. Я хотела спать, но не могла. Сестра разбудила доктора. Все же было преимущество в том, что он жил в больнице. Доктор пришел с другим уколом и сказал:
– Это морфий! Это тоже мое!
– Я теперь засну?
– Сама увидишь! – говорил он победным голосом.