Слово «нам» очень понравилось мне. Я сказала сама себе: я уже включилась в планы «семьи»!
Мадам отвечает ледяным голосом:
– Я ничего не приготовила, будем есть то, что осталось со вчера. Я была занята Таней!
Я стояла с открытым ртом, до этой минуты я ее даже и не видела.
– Есть баклажаны, которые я приготовила вчера, хлеб, который ты сейчас принес и салат из красных помидор. Очень много еды.
– Есть прекрасная деревенская колбаса, которую мне дал один крестьянин. И, конечно, бутылка водки!
– Ты знаешь, что я ненавижу этот вульгарный напиток! Водка! Таня, накрой на стол!
Я в жизни не накрывала стол и тем более я не знала, что и где лежит.
Я вхожу в столовую, вижу старинный буфет, наверно, хозяйский, ящики и над ними за стеклом стаканы. Я очень осторожно вынимаю всю посуду, которая, как мне кажется, может понадобиться, очень боюсь за свои пальцы, чтобы они не сделали мне какую-нибудь пакость. Мне не хватает только что-нибудь разбить у этой важной дамы. Понимаю, что я прохожу экзамен по поведению. В углу лежит белая скатерть, тщательно выглаженная, что меня очень удивляет. На следующий день я узнала от хозяек, что они всем этим занимались: стиркой, глажкой и, конечно, варкой еды. И даже покупками. Это все я узнала потом. Сейчас я должна все сделать очень осторожно и медленно. Я кладу на стол белые красивые тарелки. Три тарелки, три стакана и вилку с ножом с правой стороны тарелки. Я не нахожу соль, спрашиваю у «дамы» где она. «Дама» за мной следит как строгая учительница за ученицей. Я выхожу из себя.
– Ищи соль. – Говорит с олимпийским спокойствием.
К моему счастью, заходит наша старая хозяйка и молодая. Они несут две большие тарелки с салатами и горячий хлеб, тщательно нарезанный ломтиками. Через минуту они приносят чайник, к моему удивлению с настоящим чаем. После чая у еврейского врача, я пила только чай из морковки. Между прочим, у врача я только успела отхлебнуть чая, и сразу же он начал меня допрашивать. Так что я не смогла его допить, за что я до сих пор на него злюсь. Запах свежего чая меня пьянит. Мой дядя кладет колбасу, о которой он говорил, на специальную доску, и режет ее на тонкие ломтики.
– Тебе можно кушать колбасу? – спрашивает меня ледяная Софи.
– Я не никогда не знала, что мне нельзя кушать колбасу. Я уже два года не видела колбасу, а может и больше.
– Ага… теперь у тебя есть замечательный шанс попробовать то, что ты в жизни не видела.
Дядя Павел бросил на меня озабоченный взгляд. Он почувствовал, что я ужасно обижена. Он обнял меня за плечи и сказал очень холодным тоном, совсем другим, не таким как прежде:
– Эта девочка росла в очень богатом доме. Никогда ни в чем не нуждалась! Теперь мы должны вернуть ее в прежнее состояние, она должна много и вкусно есть!
Он смотрит мне в глаза, поднимает своим толстым пальцем мой подбородок и заканчивает фразу:
– Правильно я говорю, моя маленькая Таточка?
Я не отвечаю. Опускаю глаза, чтоб эта ведьма не видела, как сильно она меня задела. Молодая хозяйка остановилась у дверей и стояла неподвижно, держа хлебницу в руках. Она все слышала.
– Что вы там окаменели? Разучились ходить? – говорит Софика, очень вежливо.
Молодая женщина, бросив на меня жалобный взгляд, поставила на стол хлебницу и сказала:
– Приятного аппетита!
Она вышла из комнаты и хлопнула дверью, таким образом она выразила свой протест. Софика вопрошающе посмотрела на своего мужа и спросила на своем элегантном румынском:
– Что такого я сказала? Почему она рассердилась?
Мы не отвечаем, начинаем кушать. Мой дядя ест как всегда огромное количество хлеба. Пьет бессчетное количество чашек чая и к каждой чашке прибавляет стопку водки. Мое горло сжато, я ничего не могу проглотить. Запах хлеба сводит меня с ума, запах колбасы одурманивает. Я сижу с бутербродом в руке и ничего не могу проглотить.
– Таточка, кушай!
– Она ест, она ест. – Утешает дядю «мадам». – Наверно, эти дамы закормили ее всякой гадостью, которую они сами едят.
– Правда, – отвечаю я. – Я ела очень много в обед. А сейчас я сделаю себе бутерброд с колбасой и положу его на столик возле кровати.
– Ах, это так, ты кушаешь по ночам? – иронически спрашивает Софи.
– Почти никогда я по ночам не ем. Но сейчас я буду есть. Можно встать?
– Сиди, пока мы сидим! Ты забыла правила приличия?!
– Да! – отвечаю я. – Я была в концентрационных лагерях, лежала в больнице девять месяцев, мои ноги были совершенно обморожены, и я ела один раз в день, только суп! Да, вы правы, я потеряла все приличия и не собираюсь их находить вновь!
С этими героическими словами я встаю, целую дядю Паву и выхожу в другую комнату. Поздно вечером, после того как моя «семья» вышла из дому, обе мои хозяйки постелили мне на стоящем в углу большом сундуке.
– Кушай свой бутерброд, вот тебе стакан воды. Теперь спать!
Я сидела всю ночь на сундуке, прислонившись к подушкам. Очень тяжело дышала и «свистела». Первый припадок астмы в гетто Балты. Утром зашел ко мне дядя Павел, на его ногах сапоги, а на голове шляпа, и спрашивает:
– Откуда появился этот кашель и свист, который я слышу сейчас?