– Всему виной его болезнь? – спросила она более мягким голосом.
Элейн пожала плечами.
– Сначала он говорил, что я была слишком молода, затем он заболел, потом, когда я думала, что он, наконец, захотел меня… мы поссорились. – Она не сводила глаз с легкого дымка, который плыл через всю комнату из камина, где языки пламени облизывали сырые поленья. В воздухе чувствовался сладковато-горький привкус сучковатых, покрытых лишайником яблоневых дров.
– Ты должна помириться с ним. – Джоанна взяла пяльца для вышивания и новую шелковую нитку. – Наверное, тебе было очень одиноко.
Элейн молча кивнула.
Джоанна прищурилась, глядя на пламя свечей, к которым она подняла иголку, чтобы вдеть нитку.
– Когда я впервые оказалась тут, со мной было то же самое. Я ведь была англичанкой, чужой при дворе твоего отца. Я была очень одинока и очень боялась.
– Ты? Это правда? – Элейн обернулась и изумленно посмотрела на нее.
– Да, я, – подавленно продолжала Джоанна. – Я была очень молода. Конечно, не так молода, как ты. Но не менее ранима, и у меня не было семьи, которая бы меня любила, в отличие от тебя. – Она выдержала паузу, заметив, что ее рассказ о прошлом тронул Элейн до слез. – Я почти не знала своего отца; он очень недолго был с моей матерью. Так что здесь на мне поставили клеймо. – В ее голосе звучали горечь и отчаяние. – Клеймо незаконнорожденной дочери короля Джона, хотя официально я носила титул принцессы, а не дочери шлюхи и головореза.
– Он в самом деле был таким жестоким? – тихо спросила Элейн. Дед умер за четыре года до ее рождения, однако и она выросла в атмосфере ненависти, по-прежнему окружавшей его имя.
– Он делал ужасные вещи. Но он был королем. – После долгого молчания Джоанна встала. – Принц и король должны время от времени быть жестокими, но они действительно хотят править миром. – Снова повисло молчание.
«Интересно, она думает сейчас о своем изгнании?» – спросила себя Элейн и вдруг неожиданно поняла, что она перестала думать о матери враждебно. Это был их первый настоящий разговор, в котором перед Элейн предстала уязвимая, чувствительная женщина, отгородившаяся от мира жесткой, непроницаемой оболочкой. Теперь Элейн очень жалела ее.
Вдев наконец нитку в иголку, Джоанна надела серебряный наперсток и стала наметывать маленькие стежки на ткань в пяльцах.
– Почему он прогнал Ронвен? – спросила она.
– Она ему не нравится, – сказала Элейн и беспомощно пожала плечами.
– Ты вернешь ее обратно?
– Я люблю Ронвен, но не хочу, чтобы он сердился. – Элейн снова пожала плечами.
– Тогда оставь ее здесь. Она строит козни и плетет интриги так, что хуже некуда. Она только осложнит твою жизнь в Честере. Ты должна твердо усвоить одну вещь, Элейн: в этом мире нет никого, ни одного человека, на которого ты могла бы положиться, кроме тебя самой. Помни это. Никого.
– Значит, ты вернулась сюда одна? – Изабелла не смогла скрыть своей обиды, и Элейн сразу же почувствовала это, едва вошла в комнату. При горящем свете факелов взгляд девушки был жестким и полным ненависти; ее темные глаза гадали и рассчитывали.
Поднялся сильный ветер; он дул с моря, с северо-запада, и гнал на берег огромные волны. Сильные его порывы били в закрытые окна дворца. Изабелла поплотнее укутала раздобревшее тело накидкой и села на ближайший к камину стул. Рядом разместились ее придворные дамы, которым тоже было холодно в этом пронизанном сквозняками зале, так что они старались оказаться как можно ближе к огню. Элейн осталась в центре комнаты одна и чувствовала, как ненависть вздымается огромной волной и вот-вот затопит ее, как шторм захлестывает огромные береговые скалы. Ее сердце замерло. Как она могла думать, что они с Изабеллой все еще оставались подругами?
– Мой муж очень занят и не может сразу покинуть Честер, – спокойно ответила она.
– Да уж, я слышала, что он ждет не дождется, пока наконец избавится от тебя, – дерзко бросила Изабелла. – Тебя ведь зовут «принцесса-сосулька», или ты не знаешь? Говорят, ваши пажи уже делают ставки на то, что к двадцати годам ты еще останешься девственницей.
Элейн почувствовала, как кровь хлынула к ее щекам. Женщины, которые стояли рядом и внимательно слушали, тут же захихикали, и Элейн ощутила, как ее душит ярость. Смех скрывали не все: одна или две засмеялись в голос, а глаза остальных смеялись и жалили ее.
– Не понимаю, о чем ты, – гордо ответила Элейн.
– О том, милочка, – Изабелла специально саркастически сделала ударение на этом слове, – что, если бы твой муж уложил тебя в постель, ты бы уже давным-давно родила! Кроме того, все знают, что вы с ним спите в разных комнатах.
Элейн показалось, что одна или две женщины опустили головы, смущенные злобой своей госпожи. Она уже успокаивалась; ее боль и обида прошли, однако и ее характер давал себя знать. Элейн сжала кулаки.
