– Я очень рад, Джоан, что вы так внимательно следите за состоянием своей дочери. Такое отношение, да еще в подобных обстоятельствах, встретишь далеко не каждый день. Это делает вам с Регом честь!
– Но как же иначе, доктор? Я действительно очень волнуюсь! Ведь она же моя дочь!
– Все так, Джоан! И все равно, ей-же-богу! – ваше поведение заслуживает всяческой похвалы! К сожалению, я в своей практике не часто сталкиваюсь с столь сердечным и участливым отношением в подобных обстоятельствах. Что ж, со своей стороны, скажу вам, что и повышенная утомляемость, и частые позывы на рвоту, и отсутствие аппетита, и другие неприятные симптомы – все это пройдет, как только срок беременности станет побольше. Обычно первые два-три месяца считаются самыми сложными для женщины. Но вы это и сами хорошо помните по собственному опыту.
Последовал глухой звук падения тела на пол. Джоан Симпсон потеряла сознание и рухнула прямо на линолеум врачебного кабинета.
Дот была уже на середине лестницы, несла себе в комнату стакан с водой, когда услышала, как мама открывает своим ключом входную дверь. Дот повернулась на стук и замерла в ожидании. А вдруг маме понадобится помощь на кухне? Щелкнул замок, входная дверь отворилась и снова закрылась. Мать стояла, прислонившись к ней спиной. Дот отчетливо увидела, как дрожат мамины руки, разматывающие шарф. Лицо ее было мертвенно-бледным, почти серым, глаза широко раскрыты. Она глянула на дочь, и в ту же секунду Дот поняла, что ее секрет уже перестал быть секретом. Джоан расстегнула верхнюю пуговицу пальто, словно ей не хватало воздуха. А потом безвольно сползла вниз и опустилась прямо на коврик, лежавший у порога.
Дот медленно приблизилась к матери, чтобы помочь ей подняться с пола.
– Мама! Я…
– Не прикасайся ко мне! – едва выдохнула Джоан, хватая ртом воздух. – Что ты натворила?
Неизвестность тянулась целых десять дней. Для Дот ее нынешнее существование превратилось в некое нескончаемое ожидание развязки с бесконечным повторением одних и тех же монотонных действий. Работа, сон, ожидание… Она сидела на кровати в своей комнате и часами слушала перепалки родителей, потом их разговоры на повышенных тонах сменялись шепотом. По всей вероятности, они отчаянно искали выход из создавшегося положения. Искали и не находили. Но вот наконец они все же пришли к какому-то обоюдному решению, и ее пригласили вниз.
Дот медленно спустилась по лестнице, ступая на каждую ступеньку вначале одной ногой, потом второй, словно бегун, который вдруг выдохся и у него уже больше нет сил добежать до финиша. Так же медленно она миновала холл и отворила дверь, ведущую в заднюю комнатку. «Как странно, – подумала она, – что я снова здесь и вижу перед собой всех тех, кого давно знаю». В сущности, с этими людьми, в стенах этой комнаты прошла, можно сказать, вся ее жизнь. Ведь здесь, за этим вот столом, она с нетерпением вскрывала восемнадцать пакетов с подарками, полученными на восемнадцатилетие. И задувала восемнадцать свечей на огромном торте, который испекла мама. В эту комнату она все восемнадцать лет сбегала по лестнице босой, пулей устремлялась к рождественской елке, чтобы обнаружить те дары, которые приготовил ей Санта-Клаус на очередное Рождество. Но сегодня вечером, отворив дверь в знакомую до рези в глазах комнату, она вдруг почувствовала, что все здесь чужое. И люди, поджидающие ее, – они тоже чужие! Это пугало, от этого чувство собственного одиночества становилось еще острее, еще нестерпимее. Все же, когда она сидела, укрывшись у себя наверху, она могла хоть притвориться, что в этом доме еще есть люди, которым не безразлична ее судьба.
Отец, по своему обыкновению, сидел в нижней рубахе и сосредоточенно крутил в руках самодельные сигареты, которые потом аккуратно укладывал в металлическую коробку из-под табака. Он сбросил с плеч подтяжки, и они полукольцами повисли на его бедрах. Под ногтями его больших, широких, как лопаты, пальцев, которыми он орудовал, управляясь с куревом, отчетливо виднелась полоска черной грязи. Наверное, недавно опять чинил свой старый байк, подумала Дот. Отец даже не взглянул в ее сторону, продолжая заниматься прежним делом. Видно, он предоставил жене полное право вести все дальнейшие разговоры с дочерью от имени их двоих. Но Дот успела заметить, как дрожат пальцы на его руке всякий раз, когда он подносит очередную самокрутку ко рту, чтобы заклеить ее. И то был верный знак бессилия и злости, которые он из последних сил пытался побороть. Что ж, спасибо и на этом! Изредка он вскидывал голову вверх, но вовсе не за тем, чтобы посмотреть на дочь, а для того, чтобы откинуть с глаз напомаженные бриллиантином пряди волос.
