Сердцу стало тесно в груди, ребра словно впивались в ставший необъятным орган, готовый вот-вот разорваться от переполнявших его чувств. Хотелось бы просто умереть, чтобы не видеть того, что будет после, но это было бы трусостью. Только не после всего, через что она и другие жертвы культов прошли. Люди должны наконец узнать о том, что все это время происходило у них прямо под носом. Понять, что иногда самые безобидные с виду личности на поверку могут оказаться настоящими чудовищами, чьи моральные компасы сбиты настолько, что их и людьми-то считать странно. Она должна рассказать свою историю, как бы сложно это ни было, как бы ни было невыносимо больно. Эту почти зажившую коросту из воспоминаний о насилии, стыде и отчаянии нужно было отодрать, чтобы очистить кожу.
Нина задержала дыхание и нажала «Отправить». Теперь когда Логан проснется, то найдет ее письмо. Она знала, какую боль причинит ему своим решением, но поступить иначе не могла.
После душа волосы почти высохли и упрямыми завитками неровно ложились на плечи. Ну и пусть. Кому теперь вообще будет интересна ее прическа, когда люди узнают ее историю.
Нина взяла свою сумку, положила в нее документы и ключи. Наверняка полиция захочет осмотреть ее квартиру, так пусть уж не ломают замки.
«Вроде все. – Нина мысленно перебрала все, что хотела сделать напоследок. Поняла, что забыла телефон, вернулась к столу и забрала мобильный. «Саванна!» – вспомнила она и набрала короткое сообщение подруге: «Спасибо за все! Вы стали для меня настоящей семьей. Обними за меня Тимми и Камиллу. Люблю вас! Надеюсь, вы сможете меня простить».
Заперев на ключ свою старую жизнь, Нина сбежала по лестнице и вышла из подъезда. Она жадно глотнула утренний прохладный воздух, пропахший сырой брусчаткой и немного бензином. В ранних часах всегда была некая прелесть – возможность выйти на улицу и побыть наедине с собственными мыслями. До сигнала будильника Логана оставалось еще около часа. Нина решила пройтись пешком до отдела полиции – подышать, размяться. Неизвестно, когда в следующий раз ей представится такая возможность, и представится ли вообще. Хорошо зная законы, Нина понимала, что тяжесть ее преступлений вполне тянет на казнь, но решать, скорее всего, будет суд присяжных. Она еще не успела додумать, какое наказание для себя сочла бы наиболее справедливым: пожизненное заключение – долгие годы в тюрьме, полные рефлексии и тоски по несбывшимся мечтам, или смерть-избавительницу.
В череде сменяющихся мыслей, пролетающих мимо автомобилей и редких прохожих, проходя мимо подворотен с суетящимися в поисках пропитания крыс, мимо плотно зашторенных чужих жизней, Нина не заметила, как дошла до полицейского участка. Слишком рано. Отдел еще не открылся. Жизнь словно испытывала ее решительность, давая шанс отступить, сбежать, спрятаться или покинуть мир на своих условиях. Нина тяжело вздохнула, заправила за ухо непослушную волнистую прядь. Она не отступит: ни сейчас, никогда. Опустившись на ступеньки, она стала ждать.
Спустя пятнадцать минут за спиной щелкнул замок и послышался женский голос:
– Мисс, вам помочь? Войдете?
– Да, спасибо. – Нина, до сих пор обнимавшая себя за плечи, поднялась и подошла к девушке в полицейской форме.
Когда офицер впустила ее внутрь, она без лишних расшаркиваний призналась:
– Меня зовут Нина Мерсер, я убила Филиппа Ортона.
Офицер Лиза Бернард на секунду опешила, но затем кивнула и с некоторым сочувствием посмотрела на нее.
– Хотите дать признательные показания? – спросила она, словно тоже оставляла ей шанс для отступления.
– Да, – твердо ответила Нина.
– Я провожу вас в допросную и дам бланк заявления. Вам придется дождаться детективов, ведущих это дело, минуту. – Лиза прошла через турникет, скрылась в своем закутке за бронированным стеклом. Вписала что-то в журнал. Взяла несколько бланков, ручку и вернулась. – Вот, приложите к турникету. – Она протянула ей пропуск.
Нина, глядя себе под ноги, послушно следовала по коридорам за офицером. Когда она остановилась, Нина подняла взгляд на стальную дверь с маленьким окошком и поежилась. Это только допросная, дальше будет хуже. Хотя тот, кто никогда не был по-настоящему свободен, не может потерять свободу. Здесь не о чем горевать. Сначала она была заложницей в «семье», потом была заложницей собственных травм и решений. Некого винить, не о чем плакать. Невозможно потерять то, чего не имел. Единственным, что она, по сути, теряла, – была возможность быть любимой и счастливой, и хотя бы немного пожить обычной жизнью.
– Располагайтесь. – Лиза ободряюще улыбнулась. – Ждать придется около получаса. Может, чаю и кофе?
– Не откажусь от воды. – Нина с благодарностью посмотрела на офицера, понимая, что та вовсе не обязана быть с ней любезной. Если с ней так будут обращаться и дальше, то заключение и ожидание казни могли бы оказаться даже чуть лучше, чем детство, проведенное в общине. Нина погрузилась в изучение бланков, которые Лиза оставила на столе.
